УЧАСТИЕ КАЗАЧЕСТВА В ОХРАНЕ И ОБОРОНЕ ГРАНИЦЫ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ

Историю российского Северного Кавказа невозможно представить без истории казачества. Появление здесь казаков уходит своими корнями в седую старину. Существует немало теорий, как подкрепленных научными данными, так и откровенно фантастических, которые реконструируют процесс возникновения казачества. При этом большинство исследователей считает казаков порождением

восточнославянского этнического массива[1].

Первоначально казаки, видимо, поселились на гребнях Терского хребта, приблизительно от Голого гребня до междуречья Терека и Сунжи. Контролируя участок важной караванной дороги идущей в Персию и Грузию, имея возможность заниматься охотой и рыбной ловлей, казаки уделяли мало внимания земледельческим занятиям[2]. Их ряды пополнялись за счет беглых людей, горцев и всех, кому по душе был вольный, казачий образ жизни. Неизвестный автор середины XVIII в., предположительно русский офицер, сообщал следующие сведения о гребенцах: «Находящиеся Кизлярского ведомства гребенские казаки с котораго времени и при котором государе, или по каким-либо обстоятельствам во оном месте поселились, того при Кизляре и у них в войске никакого письменнаго известия не имеетца, токмо чрез старожил и объявлено, что они весьма от давних лет по Тереку-реке жительство свое имеют, а каким случаем, по указу иль без указу, при котором государе сначала поселились, того за давностию сказать не могут. По объявлениям же настоящих терских старых жителей, или старожилов, сказано, как от отцов и дедов своих верно слыхали, что оные гребенские казаки по Тереку начались от беглых российских людей и от разных мест пришельцов от давних годов, только первоначально жительство свое имели не натех местах, где они ныне имеют, но за Тереком в гребнях (то есть в горах) и в ущельях...>Л

Вопреки бытующим заявлениям о бесконфликтном и исключительно дружеском союзе казаков с горским населением, испорченным, якобы, Российским государством[3] [4], реальность складывалась несколько иная. Казаки вынуждены были оставить первоначальные места проживания в связи с «частым и усиленным на них тамо от соседственных горских народов нападением и причиняемым им всегда беспокойством, со ущербом людей и скота, принуждены были оттоль выти и переселится по Тереку-реке...»[5]. В этой связи не стоит удивляться, что казаки искали поддержки и покровительства со стороны России. Они осознавали себя частью русского мира, хотя и не желая потерять тех вольностей, в поисках которых в свое время устремились на Кавказ. Это предопределило двойственность, противоречивость во взаимоотношениях казачества и Московского царства, которая порой толкала некоторых из них в стан враждебных России сил. Но все же для большинства казаков именно служение России становилось смыслом бытия, их христианским долгом.

По мере усиления позиций российской государственности на Северном Кавказе, казаки все прочнее встраивались в ее социальную, военно-политическую и экономическую структуры, внося немалую лепту в освоение региона и его органичную адаптацию в состав многонародного государства[6].

Одной из главных задач, стоящих перед казаками, стала охрана и оборона границы от набегов и хищничеств «немирных» горцев, чей традиционный уклад вошел в противоречие с правилами державного устройства.

Теперь уже государство начинает целенаправленно пополнять ряды казачества, организуя новые переселения или включая в их ряды представителей других сословий[7].

Расположенным по берегам Терека, Сунжи, Малки, Кубани и т.д. станицам пришлось стать щитом российского порубежья, а потому казаками были разработаны правила и тактические приемы, позволяющие достаточно эффективно бороться с набеговой экспансией.

Что же собой представляла кордонная линия? Ее «каркасом» служили российские военные укрепления, в которых располагались гарнизоны, участвовавшие как в отражении прорывов крупных неприятельских партий, так и в репрессалиях против враждебных горских обществ[8]. Но недаром сами горцы говорили, что укрепление - «это камень, брошенный в поле: дождь и ветер снесут его; станица - это растение, которое впивается в землю корнями и понемногу застилает и схватывает все поле»[9]. В условиях «малой войны» только усилиями регулярных войск обеспечить задачу по отражению набегов было невозможно, а потому к крепостям добавлялись еще и станицы, население которых фактически

специализировалось на несении кордонной службы. По своему устройству станицы напоминали укрепленный лагерь и «в большинстве случаев... строились по одному общему плану. Прямые улицы рассекают станицу вдоль и поперек. Посреди станицы просторная площадь для сборов по тревоге, общественных сходов и Божьего Храма». Стены храма нередко становились последним оплотом защитников станицы, если враг прорывался внутрь селения. «Со всех четырех сторон линейная станица обычно окапывалась глубоким и широким рвом, по внутреннему краю которого насыпался окружающий станицу вал, увенчанный плетневой оградой с колючим терновником. С двух (а то и трех, четырех) сторон станицы въезды, - крепкие ворота. У ворот часовой и «вестовая» пушка»[10]. Когда на Линии было особенно тревожно, жители, отправляясь на работы, покидали станицу лишь с восходом солнца, предварительно проведя тщательную разведку окрестностей.

Станицы, расположенные вдали от границы, таких укреплений не имели. Многие из них изначально являлись гражданскими поселениями, строились широко, а потому возвести вокруг них защитный периметр было затруднительно. Да и оборонять его наличными силами не представлялось возможным. Единственной защитой и гарантией от покушений «хищников» становились внутренние посты, в задачу которых входила обязанность «не допустить нападений со стороны небольших неприятельских групп, а также могли вовремя оповестить командование о появлении больших отрядов противника в данном районе»[11].

Казаки возводили в пограничье посты или кордоны, устраивали пикеты, батарейки, залоги, учреждали разъезды. Как правило, казачья фортификация могла считаться таковой лишь условно. У черноморцев и линейцев, пикеты «представляли собою небольшие плетеные из ивы шалаши с двойными стенками, промежутки между которыми наполовину наполнялись землей. Каждый пикет был окопан небольшим рвом и снабжен сторожевою «вышкою», т.е. обыкновенную на столбах каланчою, и так называемою сигнальною «фигурою» для оповещения тревоги». Это было временное сооружение, лишенное каких бы то ни было удобств. В случае опасности его могли без сожаления оставить на разорение неприятелю, а затем быстро возвести новый. В отличие от пикета пост или кордон был больших размеров. В нем «возводились постоянные жилища для казаков - хаты или казармы; кардоны были обнесены более глубоким, чем пикеты, рвом и земляным валом; кардоны, наконец, были вооружены пушками. В дополнение к этому, кардон был снабжен тою же, но в больших, разумеется сторожевою «вышкою», со шпилем и утвержденною на нем поперечною перекладиной, на которую вздергивались шары днем, в случае тревоги, а вблизи укрепления врывалась в землю высокая жердь, обмотанная пенькой и сеном или соломою, а иногда, кроме того, снабженная кадкою со смолою. Это и была сигнальная «фигура» или «веха», зажегши которую казаки давали знать в темную ночь о набеге черкесов. Наконец, батарея представляла нечто среднее между постом и пикетом и также укреплялась пушками. Между тем как на пикет высылалась обыкновенно команда от 3 до 10 казаков, - посты в обычное время охранялись, смотря по своей стратегической важности, от 50 до 200 казаков, а батареи от 8 до 25 человек каждая»[12]. Подобные укрепления не могли являться серьезным препятствием для набежчиков, а потому мужество и воинское умение казаков становились главной преградой на пути хищнических партий.

Но даже такого укрытия были лишены казаки, располагавшиеся в секретных залогах и участвующие в разъездах. По словам И.Д. Попки, «с первым светом дня сторожевой поднимается на вышку, и все вышки зорят по Кубани до сумерек. Когда же голодный волк и хищный горец выползают из своих нор на ночной промысел, в то время значительная часть спешенных казаков выходит из поста на обе его стороны и украдкой, вместе с тенями ночи, залегает берег, в опасных местах, по два, по три человека вместе. В то же время расставленные по пикетам казаки покидают свои денные притоны и также располагаются по берегу живыми тенетами для ночного хищника. Это «залога»... залог спокойствия и безопасности страны. Казаки, остающиеся на посту, держат коней в седле и находятся в готовности по первому известию или по первому выстрелу залоги, далеко слышному в ночной тиши, скакать к обеспокоенному месту кратчайшим путем... Между тем отряжаются с постов с вечера, в полночь и на рассвете разъезды, составом в два, три человека каждый. При ожидаемом по слухам или по приметам нападении разъезды повторяются до шести раз в продолжении ночи, но никогда не бывают они сильного состава. Разъезды проходят прибрежными тропинками - «стежками», ими проложенными и им только известными, соблюдая наивозможную чуткость и осторожность и перекликаясь с залогой загодя условным отрывистым свистом либо глухим счетным стуком шашки о стремя»[13].

Такая отлаженная система несения пограничной службы сложилась не сразу. Считается, что правила охраны и обороны границы окончательно сформировались к 20-м годам XIX века. Они подробно рассмотрены и изложены в исследовании Б.Е. Фролова, который отмечает следующее: «Сбор полка на службу осуществлялся с помощью специальных «бланкет открытого предписания», рассылаемых командиром полка сотенным начальникам. В них указывалась численность команды, время и место сбора (обычно полки собирались у Екатеринодара). К своей штаб-квартире полк двигался осторожно, на значительном расстоянии от границы. Поскольку адыги предпочитали совершать набеги во время смены полков, то на посты казаков рассылали только ночью. В течение пяти дней старый и новый полки несли службу совместно, чтобы вновь прибывшие казаки могли ознакомиться с обстановкой. Домой отслуживший полк уходил ночью.

Все караулы делились на «денные» и ночные. Дневную службу несли пикеты и часовые на вышках. Ночью в охране находились секретные караулы (называемые на Кубани залогами), разъезды и резервы. Залоги ставились и снимались только в темноте. Отклики и отзывы на них запрещались, употреблялись особые условные знаки, хранившиеся в глубокой тайне. Число людей в залогах устанавливал начальник поста в зависимости от важности охраняемого места.

Разъезды, в свою очередь, были ночные и дневные. Ночные (не меньше 5 человек) совершались 4 раза. Время отправления разъездов и маршруты движения постоянно менялись. Разъезды соседних постов встречались в обусловленном месте, часто у какого-либо пикета, называемого съездным. Для уверенности в том, что разъезды доходят до назначенных пунктов, в Черномории употребляли специальные деревянные ярлыки... При съезде разъезды соседних постов обменивались ярлыками. <...> Для поддержки секретных караулов и разъездов от каждого поста, в обе стороны выделяли по одному конному резерву, а в случае особой опасности - по два»[14].

При определенной схожести ситуация с несением службы у линейных казаков была несколько иной, чем у черноморцев. На Линии трудно было организовать постоянное наблюдение за неприятелем, а потому расчет был сделан на истребление его партий в результате преследования. Об этом в свое время поведал И.Д. Попка, писавший, что «отличительные ли черты местности или первобытные распорядки и привычки внесли разницу в образ содержания одной и той же линии кавказскими и черноморскими казаками. У первых сжатость, подвижность и налет, и оттуда сила удара, если противник под него подвернулся, если ж увернулся - промах; у последних - растянутость, раздробленное и неподвижное выжидание неприятельского нападения на всех пунктах, где только оно признается возможным и вероятным. Там гонка за зверем, вышедшим на чистое место, а здесь облава в закрытом месте на зверя, еще не поднятого. У кавказцев вход черкесу подчас широк, да выход тесен, у черноморцев наоборот. Лучший судья - опыт обнаруживает недостатки и той, и другой системы. Была темная ночь или был туманный день: кавказцы поздновато заметили неприятеля и налетели, когда уж след его простыл, а поспей они вовремя - несдобровать бы хищнику; черноморцы рано заметили, нащупали на самой переправе и следили неприятеля, да ничего ему не доказали. Вообще же, если кавказская линия часто пропускает хищников в широкие ворота между сильными лезертами, то еще чаще накрывает и поражает, или, по принятому в кордонных донесениях выражению,

«наказывает» их, а черноморская линия, с густой, но тонкой цепью своих бикетов и залог, только замечает, останавливает и заставляет воротиться без успеха, но не наказывает хищников»[15].

Кордонная служба казаков знала немало героических и трагических страниц. Нередко защитникам порубежья приходилось «положить живот свой за други своя». Приведем лишь несколько примеров из этого длинного списка казачьей доблести.

Пожалуй, одним из самых ярких и знаковых событий в длинной череде испытаний, выпавших на долю казаков, стала оборона станицы Наурской 10 июня 1774 г. И хотя, по словам В.А. Потто, она не имела «большого политического и военного значения», тем не менее, продемонстрировала готовность казачества жертвовать собой на благо Отечества. Тогда станицу, где почти не было строевых казаков, привлеченных к участию в походе, окружило многочисленное войско из турок, крымских татар и северокавказских горцев. На защиту встали все жители селения и сумели не только отразить натиск неприятеля, но и нанесли ему серьезные потери, заставив на следующий день отступить, не добившись результата. В память об этом достопамятном событии казаки чествовали своих жен, сестер и матерей, называя одиннадцатое июня «бабьим праздником», т.к. значительные заслуги в этой победе принадлежали им[16].

Удачей для казаков закончилось сражение 3 октября 1821 г., когда вторгнувшиеся закубанцы потерпели поражение на Калаусском лимане. Черкесы «в числе до полутора тысяч лучших, под предводительством известнейших их разбойников, сделали нападение на земли черноморцев с намерением разорить их селения. Приличные распоряжения, смелость в предприятии генерала Власова 3-го и чрезвычайно темная ночь, скрывшая малые его силы, приуготовили гибель разбойников. Следуя за ними с тылу, отрядив небольшую часть казаков, которая вела с ними перестрелку спереди в то время, как в окружности повсюду зажженные маяки и пушечные сигнальные выстрелы привели закубанцев в замешательство, он успел отрезать дорогу к отступлению, и когда они, не подозревая о его присутствии, думали безопасно возвратиться, встретил он их картечными выстрелами и ружейным огнем, расположенных в камышах казаков. Почитая себя повсюду окруженными, искали они спасения в бегстве: часть одна, случайно направившаяся по сухому месту, могла, хотя с потерею, удалиться, но главные силы, обманутые темнотою, попали на обширный и глубокий залив из реки Кубани, и сильно преследуемые казаками, потонули в оном, и не спасся ниже один человек. Казаки вытащили в последующие дни слишком 600 лошадей и более нежели таковое число богатого оружия. Закубанцы,

приезжавшие для вымена пленных, признавались, что в сем случае лишились они храбрейших из своих вожатых и разбойников и что вообще потеря их простирается свыше тысячи человек», писал в своих мемуарах А.П. Ермолов[17]. Возник даже замысел увековечить выигранное сражение памятником в назидание потомкам[18].

Но не всегда столкновение с горцами заканчивались в пользу казаков. Нередко попытка остановить грабительский рейд приводила к истреблению казачьего отряда, как это случилось с сотней А.Л. Гречишкина в бою 15 сентября 1829 г. недалеко от правого притока Степного Зеленчука. Тогда, окруженная превосходящими силами неприятеля команда казаков предпочла смерть плену и почти вся пала в неравном бою[19].

А вот еще один случай из истории «малой войны». Из рапорта командира 9-го конного полка подполковника Кравцова на имя Наказного атамана Черноморского казачьего войска Заводовского, стало известно, что 27 декабря 1832 г. «...пред восходом солнечным осведомился я, что неприятель в больших силах переправляется ниже Тиховского пикета, который, как известно было, должен идти на селение Ивановское или Полтавское, почему привел я к исполнению следующее.

Отрядил квартермистра Кравчину с пятнадцатью человеками исправлейших Козаков для наблюдения за движением хищников... Вскоре потом я прибыл с собранным мною со всей возможной натяжкой отрядом в числе около двух сот человек конницы и пехоты при двух артиллерийских орудиях на Тиховского пикет, где получил новые сведения, что неприятель в чрезвычайно больших числах зделал переправу между третьего и четвертого пикетов вверх Славянского поста и что на втором пикете, мимо коего неприятель должен был проходить вопреки моему распоряжению Есаул Корогодов вверенного мне полка оставил пеших одного урядника при четырнадцати человек Козаков, движимый человеколюбием и долгом своей обязанности, несмотря на то, что впереди меня дороги, заросшия комышем и бурьяном, представляли во многих местах около восьми верст тесной и опасной проход, я решился следовать для спасения второго пикета. Прибыл туда форсированным маршом, нашел оный, отакованный неприятелем, не теряя времени, приказал открыть действия из артиллерии, которая удачными и поспешными выстрелами вскоре обратила неприятеля в бегство. Бросившаяся же стремительно на неприятеля пехота и кавалерия довершили занятие неприятельской позиции. В пикете оказались два козака убитыми: один отряда 5-го конного, а другой вверенного мне полка и три раненных и одна козачья лошадь убита; протчие же обязаны спасением решительной храбрости и расторопности бывшему в пикете уряднику Суру 5-го конного полка. Особенного также внимания заслужили и козаки, его подчиненные, при сем случае выскочившие на помощь пекету из Славянского поста Есаул Корогодов с Хорунжим Белым 5-го конного полка потеряли одного козака изрубленным...

Неприятель соразмерно нашей потере получил гораздо чувствительнейшего, судя потому, сколько крови обрелось кругом всего пикета, по показанию Козаков, которые кололи неприятеля пиками, штурмовавшего огорожу и удачном действии артилерии поражавшем неприятеля в глазах нас всех. - Неприятеля противу поста неболее было трех сот человек, большим числом состоящего из пехоты, но гораздо более сего числа были толпы по протяжении от второго до третьего пикета, которые, казалось, намеренны были действовать мне во фланг, но поспешное наше действие занять выгодную позицию лишили неприятеля благоприятного к тому случая. Прогнанный неприятель на левую сторону Кубани, пространство от прежней своей переправы за Славянский пост в Каракубанский остров, которого мы вообще определяли числом более тысячи человек»[20].

За проявленное мужество и героизм, оказанные при отражении набега неприятеля «Государь Император по всеподданнейшему докладу Господином Военным Министром донесения моего об отличии, оказанном находившимися на пикете 12-ю козаками при уряднике 5-го конного полка командуемаго Вами войска Суре, во время нападения на них закубанцев, Высочайше повелеть соизволил: произвесть их в урядники и 3-х человек, найболее отличившихся, наградить знаками отличия военнаго ордена», писал атаману Завадовскому 11 августа 1833 г. ген.-л. Вельяминов[21].

Примеров чествования героев пограничья сохранилось немало, но еще больше случаев остались безымянными. Они были той частью повседневности, которая считалась само собою разумеющейся практикой, и поощрялись скорее общественным мнением и определенной экономической заинтересованностью. Так, в пользу бдительного несения службы по охране границы действовали методы «материального стимулирования». Вспомним сюжет «Казаков» Л.Н. Толстого, когда Лукашка не только продал вещи убитого им абрека, но и получил выкуп от родственников набежчика за его тело.

А вот какой эпизод описывается в материалах дела, хранящегося в Государственном архиве Ставропольского края. 18 ноября 1849 г. к ставропольскому гражданскому губернатору ген.-м. Волоцкому обратился начальник Терской кордонной линии подполковник Суходольский. Он доносил, «что 14-го числа сего месяца, партия хищников напала на Красный Бугор (имение принадлежащее помещику Реброву), но будучи встречены выстрелами, не сделав никакого похищения, отправилась на Колпичевскую станцию, состоящую на астраханском тракте от Кизляра в 75 верстах, взяла из смотрительского дома некоторые незначительные вещи и две почтовые лошади и отправилась в степь по направлению к Тереку; по тревоге этой на дороге в ногайских степях настигнуты были какимито вооруженными людьми, которые, сделав выстрелы, убили одного чеченца, партия же не желая заводить с ними драки, ускакала от них. 15-го числа пред рассветом партия эта хотела переправиться чрез Терек в дистанции Кизлярского казачьего полка, между постами Лашковском и Гораевском, около станицы Старогладковской, но была замечена секретными казаками и по сделанным выстрелам заведовавший полком за отсутствием моим Войсковой старшина Ильин, прискакав из Старогладковской с казаками 6-й сотни, при переправе отбил у неприятеля 10 лошадей с 7-ю седлами и захватил одного в плен чеченца с оружием в руках, а так как остальные были уже на той стороне, то он переправил туда команду казаков для преследования их и дал знать в деревню Хамамат-Юрт с тем, чтобы жители оной тоже преследовали. Команда казаков, соединяясь за Тереком против поста Акаевского, вместе с жителями Хамамат-Юрта поскакали по следам неприятеля, настигли их против Телешенского поста Гребенского полка и, бросившись на хищников, убили 3-х человек, в числе коих - вожака, бывшего казака Кизлярской станицы Мисирбия Казыханова, 2-х взяли в плен, взяли 6-ть лошадей с седлами, все оружие убитых и схваченных в плен, и выше писанные смотрительские вещи; сверх того жителями Хамамат-Юрта тоже взято в плен три чеченца с 5 лошадьми и оружием их; затем остальные этой партии 5 человек прежде товарищей, переправившиеся чрез Терек и имевшие лучших лошадей, спаслись бегством.

В бытность в г. Кизляре, Ваше Превосходительство изволили лично приказать мне объявить казакам, что за всякого хищника, убитого или взятого в плен, будет выдаваемо вознаграждение по двадцати пяти рублей серебром за каждого. В следствии чего честь имею покорнейше просить разрешения Вашего Превосходительства, следует ли мне взойти с требованием к Кизлярскому коменданту о выдаче наградных денег за убитых и взятых в плен хищников»[22]. Видимо, прикинув сумму, которую пришлось бы отдать казакам в качестве обещанной награды, ставропольский губернатор решил, что несколько «погорячился». Поэтому последовало малоубедительное объяснение, что такую сумму он готов выплачивать лишь за тех набежчиков, которые будут ликвидированы в самом Кизляре, либо в окрестных городу садах. Но чтобы «сохранить лицо», было приказано «доставить из означенных сумм 25 руб. серебром для раздачи» отличившимся[23].

Но, как уже говорилось выше, воинское счастье переменчиво. Далеко не всегда казакам удавалось отражать хищнические прорывы. Если удача была на стороне неприятеля, казаки лишались имущества, а то и самой жизни. Нередки на Линии и в Черномории были случаи, когда казаки или их близкие оказывались в плену. Этот вопрос уже неоднократно поднимался как в научной, так и художественной литературе[24]. Судьбы пленников в большинстве случаев были трагичны. Особенно наглядно весь драматизм ситуации раскрывают истории детей, похищенных из родного дома и нередко навсегда пропадающих на чужбине. Об одном из таких эпизодов сохранились материалы в Государственном архиве Ставропольского края, фонды которого содержат немало примеров людских трагедий.

В октябре 1835 г. Кавказский гражданский губернатор М.М. Таубе получил прошение «Пятигорского округа вотчины

Его Сиятельства господина генерала от инфантерии графа Михаила Семеновича Воронцова слободы Александровки уполномоченного атамана Алексея Руденкова», в котором излагалась просьба разобраться в запутанной истории, связанной с похищением ребенка одного из местных поселян. По словам атамана, «в прошлом 1832-м году в вверенной мне слободы Александровки у малороссийского крестьянина Николая Кипенкова ездившими по улицам оной слободы для продажи груш, не известно какого аула мирными черкесами увлечен в плен малолетний сын Кондрат, имевший тогда отроду четыре года, о чем доведено было до сведения правительства или земской полиции»[25].

Ситуация была сама по себе примечательной. Горцы, заявлявшие о своих мирных намерениях и приехавшие торговать в российское поселение, не считали зазорным украсть ребенка. Становится понятно, почему у российской стороны т.н. «мирные» черкесы вызывали чувство справедливого негодования. Стоит ли удивляться, что после подобных инцидентов власти вынуждены были отселять их аулы подальше от российских поселений, как это, к примеру, сделал А.П. Ермолов с Трамовым аулом[26].

Однако вернемся к рассматриваемому примеру. Известному своей жесткой и бескомпромиссной борьбой с горскими набегами барону Г.Х. Зассу, сумевшему освободить немало российских невольников, в 1833 г. привезли мальчика, который «вместо родного сына был отдан здешнего округа села обильного казенному жителю Федору Коровину. Коровин же после рассмотрел, что тот мальчик оказался не его сын, а взял оного по ошибке». Об этом крестьянин поспешил уведомить Земский суд. Было проведено расследование и «по случаю разных доказательств тот мальчик в начале прошлого 1834 года отдан... крестьянину Кипенку за родного сына по елику он оказался совершенно сходственным с приметами его сына (черкесами увлеченного) Кондрата, причем с него Кипенкова

Коровин взыскал за разные проволочки случившиеся при получении от г-на полковника Засса того мальчика ассигнациями тридцать шесть рублей денег, в чем от себя дал и расписку».

Казалось бы, ситуация благополучно разрешилась. Переживший нелегкие испытания мальчонка наконец-таки вновь вернулся под родительский кров и был «Кипенковым признан за родного сына, то оный и воспитывался у него в доме, а потому и при подаче ревизских сказок нынешней 8-й ревизии под №320-м тот мальчик записан в семействе оного Николая Кипенкова родным ему сыном». Однако судьба приготовила ему новый удар.

Вскоре после проведенной ревизии «города Пятигорска господин комендант полковник Жилинский предписанием своим от 27-го минувшего мая за №504-м оного мальчика востребовал в город Пятигорск и без всякого следственного дела по отобрании от Кипенкова отдав оного Григориполисской станицы казаку Хрусталеву, тогда же и такого же возрасту, сын тоже горцами увлечен в плен, а потому он Хрусталев и признает его за своего родного сына».

Не сумев решить данный вопрос на своем уровне, атаман Руденков просил гражданского губернатора вмешаться и «учинить законное расследование, и буде казаку Хрусталеву отдан г. полковником Жилинским отобранный от крестьянина Кипенка мальчик по ошибке, то от него отобрать и отдать сему Кипенкову, буде же справедливо, и мальчик, казака сын, то о исключении оного по сказкам 8-й ревизии из крестьян господина моего и о удовлетворении Кипенкова 36-ю рублями жителю Коровину уплаченными, а так же и убытками, при столь неурожайном времени в пропитании того мальчика девяносто рублями понесенными, тоже сделайте ваше законное распоряжение...»[27]. Читая подобные документы, поневоле задумаешься, что же больше тревожило Николая Кипенкова, благополучие возможно родного ему ребенка или затраченные на него средства? Суровая борьба за выживание видимо приглушала родительские чувства, и мальчик поневоле становился предметом торга взрослых, озабоченных понесенными на него тратами.

Между тем, 9 декабря 1835 г. от «Пятигорского окружного начальства» последовали разъяснения, «что наказной атаман Верзилин... известил, что вывезенный в 1834 году к полковнику Зассу из плена от горцев мальчик, ошибкою г. Зассом отданный слободы Воронцовки крестьянину Кипенку, есть сын Григориполисской станицы казака Хрусталева. Основываясь на сем требовании г. Верзилина действительно я вызвал из слободы Воронцовки того мальчика и отдал ему Хрусталеву»[28].

По этому вопросу 25 апреля 1836 г. пришло разъяснение и от самого атамана Верзилина. В нем говорилось, что «представленные ко мне при донесении командира Кубанского казачьего полка подполковника Рота от 8-го числа апреля за №788, показания Григориполисской станицы отставного казака Сидора Дикого и казачки Агафьи Дехтерсвой, удостоверяющих, что вывезенный в прошлом 1833 году из плена от горских народов мальчик по имени не Кондрат, а Яков, действительно есть сын казака Хрусталева»[29]. Это были соседи казака Хрусталева, которые, указывая на особые приметы мальчика, подтверждали его подлинное имя и принадлежность к семье их станичника.

Удивляет, что ни в одном из случаев не были зафиксированы показания матери ребенка, которая, наверно, и спустя год сумела бы опознать собственное дитя. Увы, как сложилась судьба Кондрата, узнать так и не удалось. Он стал еще одной жертвой горского хищничества, сгинувшего в неволе...

Таков был вклад казаков в дело умиротворения Кавказа. Их жертвенность и готовность положить на алтарь служения Отечеству не только свои жизни, но и жизни своих близких по достоинству должны помнить и чтить их благодарные потомки.

  • [1] Терское казачество: история и современность. Научно-справочноеиллюстрированное издание / Под ред. В.П. Бондарева. - Ставрополь-Пягигорск, 2009. С. 17.
  • [2] Великая Н.Н. Казаки Восточного Предкавказья в XVIII-XIX вв. - Ростов-на-Дону, 2001. С.42.
  • [3] Косвен М.О. Описание гребенских казаков XVIII в. // Исторический архив.1958. №8-9. С.181.
  • [4] Савченко Д.И. Терское казачество в истории присоединения СеверногоКавказа к России (XVI - XIX вв.) - Пятигорск, 2005. С. 16-17.
  • [5] Косвен М.О. Указ. соч. С. 182.
  • [6] Клычников Ю.Ю. Из истории формирования российского Северного Кавказаво второй половине XVI - XVIII веках. - Пятигорск, 2008.
  • [7] Казин В.Х. Казачьи войска. (Хроника гвардейских казачьих частей.Помещены в книге императорская гвардия). - Б.м., 1912. Репринтное издание.С.111-168, 171-202, 205-206.
  • [8] Караулов М.А. Терское казачество в прошлом и настоящем / Репринтноеиздание. - Пятигорск, 2002.С. 152-153.
  • [9] Потто В.А. Два века терского казачества / Репринтное воспроизведение. -Ставрополь: Кавказская библиотека, 1991. С.284.
  • [10] Караулов М.А. Указ. соч. С. 154.
  • [11] Николаенко Н.Д., Ермаков В.П. Кавказское Линейное казачье войско:история формирования, система управления и служебные обязанности (началоXVIII - 1860 г.). - Пятигорск: ПГЛУ, 2010. С. 129.
  • [12] Фелицын Е.Д., Щербина Ф.А. Кубанское казачье войско. - Репринтноеиздание. - Краснодар: Сов. Кубань, 1996. С. 113-116.
  • [13] Попка И.Д. Черноморские казаки в их гражданском и военном быту: очеркикрая, общества, вооруженной силы и службы в двух частях. - Краснодар:«Советская Кубань», 1998. С. 142.
  • [14] Фролов Б.Е. Организация обороны Черноморской кордонной линии в концеXVIII - первой трети XIX в. // Кавказская война: уроки истории исовременность. Материалы научной конференции г. Краснодар, 16-18 мая1994 г. - Краснодар, 1995.С.106-107.
  • [15] Попка И.Д. Указ. соч. С. 122.
  • [16] Потто В.А. Кавказская война: В 5 г.: T.I: С древнейших времен до Ермолова.- Ставрополь: Кавказский край, 1994. С.78-81.
  • [17] Записки А.П. Ермолова 1798-1826. -М., 1991. С.376.
  • [18] Государственный архив Краснодарского края (В дальнейшем ГАКК). Ф.261.Оп.1. Д.79. Л. 118.
  • [19] Соловьев В.А. Подвиг сотни Гречишкина. - Краснодар: Сполох, 1996.
  • [20] ГАКК. Ф.249. Оп.1. Д. 1270. Л. 1-1 об., 50. (Выражаем признательность к.и.н.С.В. Самовтору за предоставленный материал).
  • [21] Там же. Л. 13.
  • [22] Государственный архив Ставропольского края (В дальнейшем ГАСК). Ф. 101.Оп.1. Д.893. Л.1-2.
  • [23] Там же. Л.4.
  • [24] Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска. В 2-х т. - (Репринтноевоспроизведение). - Екатеринодар, б/н., 1910-1913. Т.П. история войныказаков с закубанскими городами. - 1913. С.517-533; Клычников Ю.Ю.Усилия российской администрации по ликвидации последствий горского«хищничества» (по материалам ГАКК) // Казачество в социокультурномпространстве России: исторический опыт и перспективы развития: Тезисывсероссийской научной конференции (28-29 сентября 2010 г., Ростов-на-Дону)/ Отв. Ред. акад. Г.Г. Матишов. - Ростов-на-Дону: Изд-во ЮНЦ РАН, 2010.С.254-256 и др.
  • [25] ГАСК. Ф.444. On. 1. Д. 189. Л. 1.
  • [26] Клычников Ю.Ю. Деятельность А.П. Ермолова на Северном Кавказе (1816 —1827). - Ессентуки, 1999. С.76.
  • [27] ГАСК. Ф.444. Оп.1. Д.189. Л.1об.-2.
  • [28] Там же. Л.5.
  • [29] Там же. Л.8.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >