Посредническая модель

Даже в те периоды, когда русская литература не соблазнялась построением особых религиозных систем, она сохраняла весьма сильную религиозную напряженность. «Русские писатели не могли оставаться в пределах литературы, они переходили эти пределы, они искали преображения жизни»[1]. Этот «учительный» характер русской литературы был обусловлен как исторической ситуацией, при которой литература была возведена в достоинство «общенационального дела» (Н. Г. Чернышевский), так и, по сути, религиозными задачами, перед ней стоявшими. «Искусство, и прежде всего словесное искусство <...> призывалось к тому, чтобы исполнить посредническую миссию между земным и Божественным. Подобная миссия не могла быть истолкована иначе, как сакральная. Сама забота искусства о земном (цель поэзии, лежащая за пределами поэзии) получала в этом свете религиозный оттенок»[2]. Литература взяла на себя духовную ответственность за жизнь нации в условиях, когда Церковь, по крайней мере в глазах образованного сословия, перестала быть духовным центром национального мира.

Примером стремления русских писателей стать «учителями жизни», непосредственно воздействовать на жизненную реальность может служить опыт Гоголя и Толстого. Оба писателя проделали путь от слова художественного к слову учительному, напрямую обращенному к адресату. Характерна реакция Гоголя на первую постановку «Ревизора», которую он счел полным провалом. Неудовлетворенность писателя была вызвана не столько неудачной игрой актеров, сколько отсутствием запланированного эффекта: зрители не пережили нравственного потрясения и преображения. И эпиграф пьесы («На зеркало неча пенять, коли рожа крива»), и ее финальная «немая сцена» были призваны раздвинуть рамки сценического действия, объединить сцену и зрительный зал в единое духовное пространство, равно потрясенное видением Страшного суда и явлением Божественного Ревизора. Поскольку замысел преображения жизни посредством художественного текста остался неосуществленным, Гоголь в произведениях 1840-х гг. — «Выбранных местах из переписки с друзьями» и «Авторской исповеди» — использует возможность прямого обращения к читателям.

Толстой в романе «Воскресение», в публицистических произведениях последних лет жизни, в духовных рассказах-притчах также ищет слова, вызывающего не только эстетическую, но и этическую реакцию. В 1893 году он записывает в дневнике: «Форма романа не только не вечна, но она проходит. Совестно писать неправду, что было то, чего не было. Если хочешь что сказать, скажи прямо» [LII, 93]. Толстой стремится к тому, чтобы повествование несло непосредственную открытую авторскую оценку, чтобы жизнь была изображена и тут же истолкована. Так, пейзаж, открывающий роман «Воскресение», является одновременно и страстным словом автора о ненормальности существующих человеческих отношений: «Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, — весна была весною даже и в городе» [XXXII, 3].

Свое право на «учительство», на деятельное преображение мира и Гоголь, и Толстой старались подтвердить собственной жизнью, первый — ведя аскетическую жизнь монаха в миру, второй — последовательно исходя из среды, цивилизации, культуры, дома — уходя оттого, что представлялось ему зараженным ложью и злом.

  • [1] Бердяев Н. А. Русская идея // Н. А. Бердяев. Самопознание: Сочинения. М., 2006. С. 87.
  • [2] Виролайнен М. Н. Исторические метаморфозы русской словесности. С. 337.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >