Религиозная модель

Эпоха начала XIX века характеризуется всеобщей «потребностью целостного синтеза, аналогичного тому, который даёт религия»1. Эту потребность могла удовлетворить философия и близкая ей поэзия.

Немецкий романтизм на базе поэзии и философии создал своеобразный религиозный культ, сделавший объектом поклонения «святое искусство», наделенное уникальной способностью прозревать божественную природу мира за его внешней оболочкой. У этого религиозного культа были свои жрецы-служители (поэты и художники), свои таинства (романтическая любовь, творчество, экстатическое соединение с природой), свои святыни (мировая душа, гармония, красота, мечта). «Романтизм перестаёт быть только литературным фактом. Он становится прежде всего новой формой чувствования, новым способом переживания жизни. Человек, для которого весь мир божествен, для которого божественное является вместе с тем и высшей целью, будет смотреть и действовать, желать и жить уже по-новому — и писать, конечно, он будет по-новому...» (В. М. Жирмунский)[1] [2]. Вслед за немецкими романтиками идею религиозного смысла поэзии усваивают некоторые русские поэты первой трети XIX века. Так, например, В. А. Жуковский завершает свою драматическую поэму «Камоэнс» восклицаньем: «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли»[3]. К поэтическому «гению» обращает он слова, соотнесенные в церковной традиции с небесными бесплотными силами, вестниками Бога — ангелами и архангелами:

Поэзии священным вдохновеньем Не ты ль с душой носился в высоту,

Пред ней горел божественным виденьем,

Разоблачал ей жизни красоту?

<...>

О Гений мой, побудь ещё со мною;

Бывалый друг, отлётом не спеши:

Останься, будь мне жизнию земною;

Будь ангелом-хранителем души1.

Как отмечал В. В. Зеньковский, «обожение искусства, стремление увидеть в нем „откровение44, усвоение ему „священного44 характера имеют глубочайшую связь с процессом секуляризации». Факты из истории русской цензуры свидетельствуют о том, что в первой половине XIX в. этот процесс воспринимался еще болезненно и остро. Цензоры вычеркивали из стихов фразы типа «улыбку уст твоих небесную ловить», «О! как бы я желал в тиши и близ тебя к блаженству приучиться» на том основании, что улыбка женщины недостойна именоваться «небесною», а «к блаженству должно приучаться не близ женщины, а близ Евангелия»[4] [5]. Однако в 1850-х годах такие действия цензуры уже признавались смешными и нелепыми ошибками, а именование поэта «избранником неба», а возлюбленной «ангелом» или «мадонной» стало поэтическим штампом.

Вторая попытка создать своего рода эрзац-религию относится к эпохе 1850—1860-х гг. и связана с именем Н. А. Некрасова, ставшего поэтическим голосом русской революционной интеллигенции. Ключевыми для поэзии Некрасова стали слова, заимствованные из православнохристианского словаря: любовь, жертва, свобода, страдание, служение, спасение, но наполненные совершенно иным содержанием, соотнесенные с идеей борьбы за народное счастье. Хотя новая «религия» не предполагала существования Бога, ставя на его место страдающий русский Народ, она, тем не менее, сохраняла те черты русской религиозности,

0 которых писал Н. А. Бердяев в работе «Истоки и смысл русского коммунизма»: «догматизм, аскетизм, способность нести страдания и жертвы во имя своей веры, какова бы она ни была, устремлённость к трансцендентному, которое относится то к вечности, к иному миру, то к будущему, к этому миру». Вот как, например, характеризует Некрасов одного из святых новой веры в своем стихотворении «Пророк»:

Не говори: «Забыл он осторожность!

Он будет сам судьбы своей виной!..»

Не хуже нас он видит невозможность

Служить добру, не жертвуя собой.

Но любит он возвышенней и шире,

В его душе нет помыслов мирских.

«Жить для себя возможно только в мире,

Но умереть возможно для других!»1

В рамках нашей темы принципиально важно, что именно Некрасов (а не Белинский или Чернышевский) нашел для революционных идей «ту словесную плоть, которая сделала их интимно родными для русского слуха»[6] [7], литература помогла новому «религиозному культу» сформироваться и оформиться, придала ему привлекательность и «повелительную действенность» в глазах впитавшего православную традицию русского читателя.

  • [1] Зеньковский В. В., прот. История русской философии. Т. 1. Париж, 1989. С. 117.
  • [2] Жирмунский В. М. Немецкий романтизм и современная мистика. СПб., 1996. С. 9.
  • [3] Жуковский В. Л. Камоэнс. Драматическая поэма // В. А. Жуковский. Собр. соч. В 4 т.М.;Л., 1959-1960. Т. 2. С. 430.
  • [4] Жуковский В. А. К мимопролетевшему знакомому Гению // В. А. Жуковский. Поли,собр. соч. и писем. В 20 т. Т. 2. М., 2000. С. 148.
  • [5] РГА ВМФ. Ф. 224. On. 1. Д. 253. Лл. 53-53 об.
  • [6] Некрасов Н. А. Пророк // Н. А. Некрасов. Поли. собр. соч. и писем. В 15 т. Т. 3. Л.,1982. С. 154.
  • [7] Седакова О. А. Наследство Некрасова в русской поэзии // О. А. Седакова. Проза. С. 568.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >