РУССКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА И БЕЛЛЕТРИСТИКА ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА

Первая треть XIX века — время особой культурной ситуации в России, когда писательство, по словам В. Г. Белинского, из книжничества превращается в собственно литературу[1] и в этом качестве начинает доминировать в общественном сознании. Необычайная стремительность этого процесса, изобилие открывшихся возможностей, активная профессионализация литературы существенно влияют на расстановку литературных сил — одной из наиболее влиятельных, определяющих литературный процесс, становятся периодические издания: альманахи, литературно-художественные и литературно-политические журналы и газеты.

Центральной фигурой, стоящей у основания происходивших культурных трансформаций, по праву считается Николай Михайлович Карамзин (1766—1826), одним из первых заговоривший в статье «О книжной торговле и любви ко чтению в России» (1802) о необходимости поднять книгоиздательское и журнальное дело до уровня высокой культуры. Этой задаче служила его деятельность по созданию оригинальных русских журналов и альманахов, призванных приобщить широкого читателя к добротной журнальной прозе, соединяющей высокохудожествен- ность и доступность. Созданный Карамзиным и издававшийся в Москве «Вестник Европы» (1802—1830) открывает русскую «журнальную историю» XIX века. Состоявший из двух отделов, «Литература и смесь» и «Политика», он стал новым типом периодического издания, известным как русский «толстый» журнал и уже в первый год собрал огромное по тем временам число подписчиков (1200). Карамзин редактировал «Вестник Европы» с 1802 по 1803 год, его политические комментарии, международные обозрения и публицистика были частью единой программы журнала, носившей характер «реалистического консерватизма» (Ю. М. Лотман). На страницах литературного отдела увидели свет произведения Г. Р. Державина, И. И. Дмитриева, В. А. Жуковского и повести самого Карамзина («Марфа Посадница, или Покорение Нова- города», «Рыцарь нашего времени», «Моя исповедь», «Чувствительный и холодный. Два характера»). Популярный литератор и журналист Ф. В. Булгарин писал о Карамзине: «Я член того поколения, в котором он сделал переворот. Он заставил нас читать русские журналы своим „Московским журналом" и „Вестником Европы"; он своими „Аонида- ми“ и „Аглаей" ввел в обычай альманахи; ...он своими несравненными повестями привязал светских людей и прекрасный пол к русскому чтению; он сотворил легкую, так сказать, общежительную прозу»1.

В первое десятилетие XIX века в Петербурге, Москве и крупных городах России появилось более 80 периодических изданий, из них 60 журналов. Национально-патриотический подъем периода наполеоновских войн, события Отечественной войны 1812 года стали катализатором отечественной журналистики, найдя отклик на страницах московского «Русского вестника» (1808—1820) С. Н. Глинки, с его проповедью так называемого национального направления, и петербургского журнала «Сын Отечества» (1812—1844, 1847—1852), редактируемого филологом и писателем Н. И. Гречем 1812 по 1839). До 1825 года «Сын Отечества» — наиболее влиятельный русский журнал, объединивший ведущие литературные силы: с ним сотрудничают Державин, Жуковский, И. А. Крылов, К. Н. Батюшков, П. А. Вяземский, Н. И. Гнедич,

A. С. Грибоедов, А. С. Пушкин, писатели-декабристы Ф. Н. Глинка,

B. К. Кюхельбекер, А. А. и Н. А. Бестужевы, К. Ф. Рылеев. Политическая программа журнала выражала идеи русского либерализма. Отличительная особенность «Сына Отечества» — содержательность литературно-критического отдела, с 1815 г. в нем впервые в русской периодике появились ежегодные обозрения русской литературы. В 1820 году постоянным сотрудником журнала и литературным соратником Греча становится Фаддей Венедиктович Булгарин (1789—1859)[2] [3], недавно вошедший в круг оппозиционно настроенных известных русских литераторов, большинство из которых — члены Вольного общества любителей российской словесности. Принадлежащий обществу печатный орган «Соревнователь просвещения и благотворения» (1818—1825) вел активную пропаганду либеральных идей; среди главных тем, к которым обращаются «соревнователи», — национально-историческая, литературноэстетическая (посвященная проблемам романтизма и национальной самобытности русской литературы) и философская, вызванная потребностью в освоении европейского философского наследия.

К этому времени в русле философии русского Просвещения обозначились две тенденции. Одна восходила к деистическо-материалистическим философским воззрениям, тяготела к чувственному опыту и обнаруживала возможности прагматики и утилитаризма, характерных черт будущего позитивизма с его культом разума, знаний, нацеленностью на практическую деятельность и личную инициативу. Для разделявших эти мировоззренческие позиции возможным было единство просветительских идеалов и коммерции, сопровождаемых утверждением на практике новых общественно-политических реалий: гласности, публичности, полемики в печати.

Эти позиции разделяли Греч и Булгарин, Рылеев и А. Бестужев. Философской основой другой тенденции стала складывающаяся в России «школа просветительского диалектического идеализма» (3. А. Каменский), объединившая русских шеллингианцев. Споры между русскими шеллингианцами и «соревнователями» нашли воплощение и на страницах двух наиболее известных альманахов эпохи декабризма: петербургской «Полярной звезды» (1823—1825, издатели А. А. Бестужев и К. Ф. Рылеев)1 и московской «Мнемозины» (1824—1825, издатели В. К. Кюхельбекер и В. Ф. Одоевский)[4] [5].

Заслугой этих изданий стало создание основ русской литературной критики: широкий критический резонанс вызывали бестужевские ежегодные обзоры литературы в «Полярной звезде», а статья Кюхельбекера «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие» в издаваемом им альманахе была воспринята как декларация литературной гражданственности. Программные установки статьи подтверждались помещенными в литературном отделе «Мнемозины» произведениями Кюхельбекера («Адо», «Святополк», пролог к «Аргивянам») и Грибоедова («Давид»), участием в альманахе Пушкина,

Вяземского, Баратынского. «Полярная звезда», «карманная книжка для любительниц и любителей русской словесности» (так значилось на ее титуле), пользовалась большой популярностью — она объединила все самое интересное и талантливое в отечественной словесности: здесь печатались произведения Пушкина, Вяземского, Баратынского, Крылова, Булгарина, Гнедича, исторические повести А. Бестужева («Роман и Ольга», «Изменник», «Замок Венден», «Замок Нейгаузен», «Ревель- ский турнир»), «Думы» Рылеева и отрывки из его поэм. Успех (в том числе коммерческий) «Полярной звезды», замеченной и в Европе, где появились перепечатки из нее, активизировал жизнь альманахов, открыв «альманашный период» отечественной словесности1.

К концу переломного для русского общества 1825 года сложился тематически дифференцированный репертуар периодических изданий. В формате литературно-художественных и литературно-политических журналов заявили о себе новые журнальные жанры (литературный и политический обзор, записки и дневники путешествий, нравоописательный очерк, журнальная повесть), происходило становление отечественной литературно-художественной критики. Появились специальные, научные и научно-популярные издания: «Экономический журнал», «Статистический журнал», «Военный журнал», «Медико-физический журнал» и др. На волне возросшего в русском обществе интереса к истории, связанного с войной 1812 года, выходом в свет «Истории государства Российского» Карамзина, особым спросом пользовались журналы и альманахи, посвященные исторической тематике: «Отечественные записки» (1818—1830) П. П. Свиньина[6] [7], «Северный архив» (1822—1829) Булгарина[8], альманах «Русская старина» (1825), издававшийся профессиональным историком-декабристом А. О. Корниловичем[9].

Общественно-политические периодические издания могли иметь лишь официальный характер, однако с 1825 г. начинает выходить первая массовая общероссийская частная политическая и литературная газета

«Северная пчела» (1825—1864) *, издаваемая предприимчивыми Булгариным и Гречем, которые, в 1824 году реорганизовав свои издания, создали солидное коммерческое объединение по изданию «Сына отечества», «Северного архива» (в 1829 году оба журнала сольются в один) и «Северной пчелы», что в условиях слабо сформированного журнального рынка снижало риски, превращая издателей в монополистов.

Правительственная реакция на восстание декабристов не могла не сказаться на состоянии журнального дела[10] [11]: максимально сокращалась возможность публикаций политического характера, существовавших лишь в виде перепечатки сообщений из официальных изданий; новый цензурный устав 1826 г., получивший у современников название «чугунного», запрещал не только политическую информацию, но и любые сочинения, способные обнаруживать нежелательные «двойные» смыслы. Сменивший его устав 1828 года создал еще более сложную систему цензурных препон, предвосхитив задачи, поставленные перед официальной журналистикой министром народного просвещения С. С. Уваровым — «умножать, где только можно, число „умственных плотин“»[12].

Самое яркое журнальное предприятие этих лет — «Московский телеграф» (1825—1834), «журнал литературы, критики, наук и художеств», издаваемый братьями Н. А. и К. А. Полевыми (выходил в Москве два раза в месяц)[13]. «Московский телеграф» составил серьезную конкуренцию «петербургским монополистам», поскольку успешно реализовал наметившуюся к середине 1820-х гг. тенденцию к совмещению различных журнальных практик, став первым русским энциклопедическим журналом, рассчитанным на широкого читателя. По словам Белинского, это был «решительно лучший журнал в России от начала журналистики» [IX, 693].

Фигура Николая Алексеевича Полевого (1796—1846) необычна для литературной среды своего времени: потомственный русский купец, чья семья дала русской культуре нескольких литераторов, Полевой всю жизнь занимался самообразованием. Энциклопедизм, страдавший эклектикой, — неотъемлемая примета его авторского поведения, стремящегося к универсальному охвату действительности. Одаренность Полевого в большей мере раскрылась в его журнальной деятельности (именно он ввел в обиход слово «журналистика»). Журнальные стратегии Полевого отличались редкой для его времени смелостью, оригинальностью и самостоятельностью (несмотря на активное участие Вяземского в редактировании журнала в период его становления). Неожиданно звучало уже название его журнала, акцентирующее оперативность отклика на современные события (оптического семафорного телеграфа, помещенного на обложке журнала, в России еще не было). Новой была адресация издания действительно широкому кругу читателей. Поражала, а порой и вызывала протест у традиционного читателя практическая направленность «Телеграфа», его внимание к современным проблемам экономики, промышленности, хозяйствования. Важнейшей составляющей журнальной программы братьев Полевых была популяризация научных знаний, обращение к самому широкому спектру сведений из разных отраслей человеческого знания: от сельского хозяйства до современной философии и эстетики.

Этой же цели служили отделы словесности и критики. На страницах «Московского телеграфа» увидели свет новинки отечественной и зарубежной литературы: произведения Пушкина, Жуковского, Баратынского, проза А. Ф. Вельтмана, И. И. Лажечникова, Н. Ф. Павлова, В. А. Ушакова, А. Марлинского (Бестужева) и самого Полевого, крупнейших европейских писателей: Ф. Шиллера, Э.-Т.-А. Гофмана, В. Скотта, А. Мюссе, В. Гюго, П. Мериме, Б. Констана, А. де Виньи, Ф. Купера и др. Журнал отличался острой полемической позицией. Отстаивая романтическое искусство и романтическое миросозерцание как наиболее отвечающее национальной самобытности, Полевой- критик полемизировал и с петербургскими популярными изданиями Булгарина и Греча (зачастую увязая в бесконечных «антикритиках»), и с литераторами пушкинского круга, далекими, как он полагал, от потребности в демократизации русской литературы. Критическое отношение Полевого к Карамзину (высоко ценимого пушкинским кругом, получившим в критических баталиях прозвище «литературных аристократов») и его историческому труду, прозвучавшее в ряде статей «Телеграфа» в 1829 г., стало началом разрыва Полевого с этим кругом, усугубившегося благодаря работе Полевого над альтернативной «Историей русского народа», и послужило основой для последующего его сближения с изданиями Булгарина и Греча.

Необыкновенный успех «Телеграфа» у публики вызвал активное противостояние конкурентов и подозрительное отношение со стороны правительства: в апреле 1834 г. журнал был закрыт — формальным поводом послужил отрицательный отзыв Полевого о казенно-патриотической пьесе Н. В. Кукольника «Рука всевышнего отечество спасла», одобренной Николаем I. Дальнейшая судьба Полевого-журналиста и писателя отмечена подлинным драматизмом: переезд в Петербург, сотрудничество с недавними оппонентами Булгариным, Гречем и Сен- ковским, безнадежные попытки вернуться к независимой журнальной деятельности, безденежье, долги и ранняя смерть.

Ошибочно видеть в Полевом как последовательного идейного борца с «журнальным триумвиратом» Булгарина, Греча и Сенковского, с которыми ему приходилось периодически солидаризироваться, так и беспринципного представителя «торговой словесности». Журнальная ситуация была значительно сложнее простого противостояния «прогрессивного» и «консервативного», «передового» и «охранительного». Поляризация литературно-идеологических группировок в значительной мере определялась неизбежной профессионализацией литературного дела, сопровождавшейся поиском наиболее адекватных журнальных стратегий.

Для «литературных аристократов» они основывались на сословноиерархической идеологии, предполагающей культурную модель, в основе которой лежит интеллектуальная практика просвещенных культурных элит, к ней тяготели «Московский вестник» (1827—1830) М. П. Погодина, альманах «Северные цветы» (1825—1830) и «Литературная газета» (1830—1831) А. А. Дельвига[14]. Предпринятые в этих изданиях попытки противостоять экспансии непритязательного вкуса, воспитать читателя, предложив ему публикации высокого художественного и научного уровня, будучи заметным шагом в истории журналистики, все-таки ориентировались на немногочисленного образованного читателя. В «Литературной газете» были опубликованы отрывки из прозы начинающего

Гоголя, главы из «Путешествия в Арзрум» и «Арапа Петра Великого» Пушкина, переводы из В. Скотта, Гофмана, Мериме, произведения лучших отечественных поэтов, особенный интерес представляли полемически заряженные критические и библиографические материалы газеты, авторами которых были Вяземский, Дельвиг и Пушкин.

Другой тип конкурирующих журнальных сил, названный С. П. Ше- выревым «торговой словесностью», явно тяготел к буржуазно-демо- кратическим ценностям, учитывал культурную инициативу публики, представленной преимущественно «средним состоянием», при условии, что эта инициатива управляема правительством, опирающимся на формирующиеся новые культурные элиты — журналистов и литераторов. Попытка совместить обе стратегии в журнальной практике «Московского телеграфа» в конечном итоге потерпела крах. Издатель любого периодического издания оказывался перед неизбежностью лавирования между наличными литературными силами, необходимостью учитывать авторитетные институты, регулирующие выпуск литературной продукции и выполняющие функцию экспертов ее качества: для рассматриваемой эпохи это власти, культурные элиты и литературный рынок. Как бы ни декларировали редакторы почти всех периодических изданий свою ориентацию на публику (или ее наиболее просвещенную часть) — стабильность их предприятий зависела не от опоры на эти лишь зарождающиеся демократические институты, но от гибкости тактики, умения задействовать все механизмы, чтобы быть поддержанными реальными литературными институтами и властью. Редкостной гибкостью журнальной тактики издателей, умением приспосабливаться к любой сложной ситуации (а не любовью правительства, презрительно относившегося к прессе) и определялся многолетний успех «Северной пчелы».

Успех сопутствовал и созданному известным петербургским книгоиздателем А. Ф. Смирдиным журналу «Библиотека для чтения» (1834— 1865), чьи тиражи доходили до 7000 экземпляров. Смирдин учел опыт «Московского телеграфа»: его журнал носил энциклопедический характер, печатал как лучших авторов своего времени (Пушкин опубликовал у Смирдина свои сказки, «Песни западных славян», «Кирджали», «Пиковую даму», отрывки из «Медного всадника» и «Истории Пугачева»), так и писателей второго ряда, помещал переводы популярных произведений зарубежных писателей, в нем было место научно-популярным статьям и материалам по сельскому хозяйству и домоводству, современным модам; но главное — издание ориентировалось на широкого, провинциального по преимуществу, читателя. Журнальный опыт Смирдина отмечен высоким профессионализмом: впервые в отечественной журналистике он ввел практику твердого полистного авторского гонорара, установил доступную среднему читателю подписную цену, журнальные книжки внушительного объема (25—30 печатных листов) аккуратно выходили первого числа каждого месяца.

На должность редактора журнала был приглашен известный ученый- востоковед, профессор Петербургского университета О. И. Сенковский1. Редакторская деятельность Сенковского — оригинальная страница в истории русской журналистики: талантливый критик и беллетрист, создавший литературную маску Барона Брамбеуса, Сенковский считал своим долгом не только стилистически редактировать малоинтересные тексты, но править любой авторский текст по своей воле. Фельетонная манера саркастичного Брамбеуса была распространена на все литературно-критические отделы журнала. Сыграв существенную роль в популяризации современной литературы, приобщении русского широкого читателя к журнальной культуре, «Библиотека для чтения» в 1840-е гг. утратила былые позиции, уступив место другим изданиям, которым отдавал предпочтение изменившийся читатель.

Пушкинский «Современник» (1836), продолживший дело «Литературной газеты», — еще одно звено борьбы за читателя[15] [16]. В ситуации, когда одно за другим запрещались периодические издания (судьбу «Московского телеграфа» разделили «Европеец» И. В. Киреевского, «Телескоп» и «Молва» Н. И. Надеждина), Пушкину-редактору пришлось использовать более гибкую журнальную тактику, он попытался соединить высокий вкус, художественное достоинство, критическое мастерство и публицистическую остроту помещаемых материалов с их ориентацией на более широкую читательскую аудиторию. На страницах «Современника» увидели свет новинки преимущественно отечественной литературы: «Пир Петра Первого», «Полководец», «Скупой рыцарь», «Путешествие в Арзрум», «Капитанская дочка» самого издателя, повести «Нос» и «Коляска» Н. В. Гоголя, «Стихотворения, присланные из Германии» Ф. И. Тютчева, мемуарная проза Д. В. Давыдова, парижские письма А. И. Тургенева. Особое место было отведено критике, призванной воспитывать читательский вкус. Пушкин успел выпустить четыре тома своего журнала и подготовить несколько статей и заметок для пятого, следующие четыре тома были выпущены друзьями Пушкина в память о нем. Оставив яркий след в истории журналистики, массовым изданием пушкинский журнал все же не стал, перейдя с 1838 года в руки Плетнева, «Современник» утратил интерес публики.

Если периодические издания 1825 — начала1830-х гг. боролись за имя Пушкина и наиболее известных писателей на своей обложке (где указывались имена участников), то центральной фигурой следующего «журнального» десятилетия становится Виссарион Григорьевич Белинский (1811—1848)[17] — литературный критик, не завершивший университетского образования и получивший права потомственного дворянина лишь за год до смерти, но обладавший необыкновенным авторитетом и властью над умами благодаря собственному таланту. Симптоматична эта смена литературных символов эпохи, свидетельствующая о профессионализации и демократизации литературы. В центр культурного внимания переместилась критика, литературно-художественная рефлексия, вбирающая в себя философские и общественно-публицистические аспекты. «Предшествовавшая эпоха была созерцательная; настоящая эпоха — сознательная <...> теперь факты — ничто, и одно знание фактов также ничто, но ... все дело в разумении значения фактов», — писал Белинский в обозрении «Русская литература в 1842 году», объясняя этим «живую, беспокойную, тревожную потребность, едва кончив дело, обозреть его поскорее, едва пройдя несколько шагов, оглянуться назад и отдать себе отчет в пройденном пространстве» [IV, 512J.

Критическая деятельность Белинского началась в московских изданиях Н. И. Надеждина — журнале «Телескоп» (1831—1836) и газете «Молва», здесь появились первые крупные критические сочинения Белинского «Литературные мечтания. Элегия в прозе» (1834) и «О русской повести и повестях г. Гоголя» (1835), выдвинувшие критика в центр литературной жизни. В качестве главного критерия ценности литературы им утверждается верность действительности. Разделив художественную словесность на идеальную и реальную, в последней он видит признак зрелости национальной литературы, объявив главой этого нового этапа русской литературы Гоголя. После закрытия изданий Надеждина за публикацию «Философического письма» П. Я. Чаадаева Белинский сотрудничаете «Московским наблюдателем» (1838—1839), а затем в октябре 1839 года принимает предложение А. А. Краевского, недавно купившего право на издание «Отечественных записок», и перебирается в Петербург, становясь ведущим критиком журнала, где он заведует отделами критики и библиографии. С «Отечественными записками» (1839—1884)1 в эти годы сотрудничали Жуковский, Вяземский, Баратынский, Лермонтов, А. В. Кольцов, А. С. Хомяков, М. А. Бакунин, Т. Н. Грановский. Белинский опубликовал в нем свои самые известные статьи о Лермонтове, Гоголе, «Сочинения Александра Пушкина» (11 статей), серию годовых литературных обозрений.

Последний период критической деятельности Белинского связан с возрожденным в 1847 г. под редакцией И. И. Панаева и Н. А. Некрасова «Современником», где были опубликованы два больших, программных для журнала, годовых обзора Белинского: «Взгляд на русскую литературу 1846 года» и «Взгляд на русскую литературу 1847 года». Журнал объединил лучшие литературные силы эпохи, в нем печатались А. И. Герцен, И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский и Л. Н. Толстой. «Современником», в программе которого было заявлено, что современная литература «сосредоточивается преимущественно в журналах»[18] [19], завершается период становления профессиональной журналистики и открывается новая журнальная эпоха русской культуры.

В середине XIX века толстый литературный журнал стал подлинным центром литературы: в нем формировались нормы литературного вкуса, определялись основные векторы развития современной литературы, создавались и разрушались литературные репутации; в отсутствие гражданских свобод на страницах литературных журналов обсуждались насущные общественные вопросы, формировались идейные течения, общественно-философские доктрины.

Специфическая особенность русского толстого журнала — обязательность обширного литературно-художественного отдела, о чем сетовал в своих воспоминаниях издатель и журналист А. В. Старчевский: «...одни наши русские журналы ввели у себя отдел русской и иностранной словесности как приманку для публики, чтобы завлечь ее к чтению. К величайшему сожалению, на этом зиждется наша журналистика, и журнал без беллетристики никогда не может рассчитывать на успех, как бы он ни был хорош»[20]. Отделы словесности заполнялись журнальной прозой различного уровня художественности, по преимуществу произведениями «второго ряда», не претендующими на художественное достоинство высокого порядка. Проясняя литературную ситуацию эпохи, И. В. Киреевский писал: «В наше время изящную словесность заменила словесность журнальная. И не надобно думать, чтобы характер журнализма принадлежал одним периодическим изданиям: он распространяется на все формы словесности, с весьма немногими исключениями»1. Этот специфический литературный ряд благодаря Белинскому получил в отечественной традиции терминологическое обозначение беллетристики; в этом случае термин следует отграничить как от привычного широкого значения — вся художественная литература (франц. belles letters — изящная словесность), так и от узкого — художественная проза (в отличие от поэзии и драматургии)[21] [22].

Белинский полагал, что беллетристика вторична по своей эстетической сущности, соответственно писатель-беллетрист — всегда эпигон классика, живущий его художественными открытиями, адаптирующий высокое искусство к усредненному, примитивному вкусу. Однако у беллетристики есть свои задачи, свои специфические способы эстетического контакта с аудиторией. Конституирующей особенностью беллетристики является ее «срединность», функционирование в качестве пограничной зоны между художественным и нехудожественным, между «искусством и жизнью, литературной классикой и суррогатом литературы, „чужим“, заимствованным словом и элементами „индивидуального стиля“, словом художественным и словом понятийным»[23]. Беллетристика формируется с ростом читательской массы, тесно связана с горизонтом ее эстетических ожиданий. Активное формирование беллетристического массива происходит в 1820—1840-х гг., в период глобальной смены художественных систем — от нормативной, риторической эпохи к индивидуально-творческой, неканонической; именно этой стадиальной переходностью, сменой художественных парадигм в значительной мере определяется и питается «срединность» беллетристики, в которой, как в секторе нестабильности, происходит переплавка традиционных, устойчивых форм, их контакт с зарождающимися новыми формами.

То обстоятельство, что беллетристическая словесность является областью художественно менее свободной, более стандартизированной, чем классика, поскольку плотный контакт с усредненным эстетическим сознанием и как следствие трафаретность и шаблонизация — условие ее художественной реализации, во-первых, не исключает понятия беллетристического новаторства, а во-вторых, делает беллетристику основной областью самореализации литературных направлений и школ, выработки жанровых канонов. Зачастую именно в беллетристике происходит первоначальное, эмпирическое освоение жизненного материала, отвердевание жанровых канонов, находящих высокохудожественное завершение в классике.

Иначе говоря, беллетристика не просто активизируется, но собственно и может состояться в периоды эстетических сдвигов. Она манифестирует многие явления будущей художественной эпохи, адаптируя их к усредненному вкусу раньше, чем возникнут эстетические вершины — с этим связан эффект опережающей вторичности, воспринимаемый как тиражирование классических образцов или их опошление. Этот парадокс — способность обновлять традицию, находить новые жанровые решения и одновременно принадлежать художественно вторичному — также из неотъемлемых примет функционирования беллетристики. С одной стороны, беллетристика тяготеет к готовому, известному, способному быть легко опознанным усредненным эстетическим сознанием. С другой, — столь же существенна ее устремленность к эмпирическому, жизненно-обновляюшемуся, потребность в обновлении тем, героев, сюжетных схем. В силу своей «двунаправленности» беллетристика оказывается чувствительна к одним уровням и подсистемам литературы и более инертна по отношению к другим, прежде всего к стилю (этой «ахиллесовой пяте» тривиальной литературы), являющемуся выражением не столько общего, сколько индивидуально-авторского, — именно на этом текстовом уровне чаще всего возникает ощущение ее архаичности и вторичности.

Одним из первых жанров, сложившихся в недрах журнальной прозы первой трети XIX в. и быстро завоевавших популярность, был нравоописательный очерк. Будучи обращен к первичному познанию современной жизни в небольшом повествовательном пространстве, он позволял выбирать в качестве художественного объекта все новые стороны действительности. В основе очеркового познания действительности — метод наблюдения и классификации, опирающийся на европейские образцы нравоописаний. С очерковыми типами русских нра- воописателей (Булгарина, П. А. Корсакова, Н. Полевого, О. М. Сомова,

В. А. Ушакова, П. Л. Яковлева) читатели легко соотносили собственную жизнь. Однако описательность, соединяющаяся с нравственным аллегоризмом, понимание художественности как «изящности», сводящейся к чувствительности и благопристойности, противопоставляют нравоописание беллетристического очерка «натуральности» физиологического очерка 1840-х гг.[24] Элементы риторического нравоописательного стиля еще долго сохраняются в тривиальной литературе.

Русский беллетристический роман первой половины XIX века в основаниях своей поэтики близок нравоописательному очерку. Собственно движение отечественного романа от литературной периферии к литературному центру и начинается в конце XVIII в. с его обращения к нра- воописательности, способной наряду с развлекательностью (а роман сохраняет все признаки низовых жанров: остроту фабулы, резкую характерность героя и т.д.) предложить читателю изображение собственных национальных обычаев, «пороков и добродетелей». Это качество дает

0 себе знать в освоении беллетристическим романом как современной, так и исторической действительности.

Родоначальник русского нравоописательного романа XIX века — Василий Трофимович Нарежный (1780—1825), его роман «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» (1814) причудливо соединил авантюрное начало, восходящее к традиции популярного романа Л есажа «История Жилблаза из Сантильяны», который внес в атмосферу плутовского романа облагораживающий элемент «человечности» (В. В. Сиповский), приблизив литературу к воссозданию «средней жизни», с социально-обличительным сатирическим описанием современных нравов. В некоторых своих романах («Аристион, или Перевоспитание», «Бурсак») Нарежный предвосхищает Гоголя.

Оживленное внимание критики вызвал имевший феноменальный успех у публики нравственно-сатирический роман Ф. Булгарина «Иван Выжигин» (1829), основу которого составила бытовая стихия, поскольку преимущественной сферой деятельности современного человека, как представлялось эстетическому сознанию эпохи, является обыденная жизнь. Быт должен был обрести не просто художественный, но романический статус, его введение должно было быть оправдано некой «философической» или нравственной идеей, на которой, как мыслилось авто- ру-нравоописателю, и зиждилась художественная целостность романа. Место такой идеи занимает в романе основанная на просветительских представлениях мысль о нравственной природе человека, подверженной деформации в силу неблагоприятных внешних воздействий (главным образом недостатков воспитания), и действенной силе «благонамеренной» сатиры, а героем-протагонистом становится «человек, каких много», «существо доброе от природы, но слабое в минуты заблуждения, подвластное обстоятельствам». Введением нравственных мотивировок нравственно-сатирический роман стремится обуздать всевластие случая в сюжете: в итоге превратности судьбы оказываются следствием падения нравов — соответственно удача достается достойным. Элементы дидактизма и благонамеренной сатиры существенно ограничивали возможности жанра, выводя его за пределы высокой литературной традиции.

Сопряжение истины и вымысла, правдивого и художественного — одна из главных художественных трудностей, с которой столкнулись русские беллетристы. Эти категории получили принципиально различную интерпретацию в высокой литературе и беллетристике, что отразилось и в художественной практике, и в бурной полемике о современном бытописании, художественной правде и специфике жанра романа[25]. Для беллетристики верность действительности равноценна жизнеподобию, основанному в том числе и на точности нравоописательных наблюдений, узнаваемости ситуаций, обычности героя, создающих узнаваемый аналог действительности. При этом она легко совмещается с художественным вымыслом, тяготеющим к «увлекательному» и «необыкновенному», воплощенным в любовной интриге, авантюрных и детективно-криминальных элементах, мотивах «готической прозы». Художественная правда в беллетристическом романе предстала как эстетизированная, в соответствии с законами описательной риторики, жизнь обычного человека.

При общности эстетических установок беллетристическое освоение современной жизни шло по различным направлениям, создавая многообразный репертуар русского романа первой половины XIX века. Так, стремлением к психологической обрисовке характера отмечены романы А. Погорельского (псевдоним А. А. Перовского) «Монастырка» (1830—1833) и Н. Полевого «Аббадонна» (1834); острые социально-психологические коллизии положены в основание романа В. А. Ушакова «Киргиз-кайсак» (1829—1830) и сибирских романов «русского Купера» И. Т. Калашникова «Дочь купца Жолобова» (1831) и «Камчадалка» (1833). Романы Д. Н. Бегичева «Семейство Холмских. Некоторые черты нравов и образа жизни, семейной и одинокой, русских дворян» (1832), А. П. Степанова «Постоялый двор» (1835), В. С. Миклашевич «Село Михайловское, или ПомещикXVIII столетия» (1836) свидетельствовали об освоении русской литературой таких жанровых разновидностей, как роман тайн, роман воспитания и семейный роман. Оригинальным явлением стал многоликий и разнообразный в жанровом отношении роман А. Ф. Вельтмана («Странник», 1831—1832; «Виргиния, или Поездка в Россию», 1837; «Сердце и думка», 1838; «Новый Емеля, или Превращения», 1845; «Саломея», 1846—1848)1.

Необходимым и закономерным этапом на пути романного освоения мира в эпоху, когда, по словам И. В. Киреевского, «направление историческое обнимает все <...> и поэзия... должна была также перейти в действительность и сосредоточиться в роде историческом»[26] [27], стало историческое самопознание. Сформировавшееся в первые десятилетия XIX века представление о движении истории, определяющем судьбы наций, государств и частного человека, наиболее адекватно отвечало художественным принципам жанра, воссоздающего жизнь как нечто становящееся. В романе вальтерскоттовского типа эта эстетическая потребность обрела искомое жанровое воплощение — в 1830-е гг. было опубликовано 93 русских исторических романа[28]. Славу «русского Вальтер Скотта», первооткрывателя популярного жанра в отечественной словесности, оспаривали М. Н. Загоскин, автор романа «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1829; среди его других исторических романов — «Рославлев, или Русские в 1812 году», 1831; «Аскольдова могила», 1833), и Булгарин, чей исторический роман «Димитрий Самозванец» вышел в 1830 г. (еще одно обращение к жанру — «Мазепа», 1833—1834). Они открывали дорогу целому потоку отечественных исторических романов, наиболее популярными среди которых были романы И. И. Лажечникова («Последний Новик, или Завоевание Лиф- ляндии в царствование Петра Великого», 1831—1833; «Ледяной дом», 1835; «Басурман», 1838), Н. Полевого («Клятва при гробе господнем», 1832), Р. М. Зотова («Леонид, или Некоторые черты из жизни Наполеона», 1832; «Таинственный монах, или Некоторые черты из жизни Петра I», 1834; «Николас, Медвежья лапа, атаман контрабандистов, или Некоторые черты из жизни Фридриха II», 1837), А. Ф. Вельтмана («Кащей Бессмертный, былина старого времени», 1833; «Светославич, вражий питомец. Диво времен Красного Солнца Владимира», 1835), К. П. Масальского («Стрельцы», 1832; «Регентство Бирона», 1834).

Широкий читатель находил в историческом романе увлекательное повествование, основанное на сложной приключенческой фабуле (преимущественно авантюрно-любовного характера, с элементами «готического» романа, эффектными мелодраматическими ситуациями и тайнами), вписанной в исторический контекст, реализующийся как развернутое историческое бытописание. В своем стремлении воскрешать минувшую жизнь «со всеми её страстями» (К. Масальский) исторический писатель-беллетрист с большим или меньшим успехом разрешал проблему «истинности повествования», осознаваемую как сопряжение исторической достоверности с художественным вымыслом.

Попытка создания большого эпического произведения о современном герое с постановкой психологических и нравственно-философских проблем предпринята Н. И. Гречем в «Черной женщине» (1834). За несколько лет до «Героя нашего времени» Лермонтова и философского романа В. Ф. Одоевского «Русские ночи» Греч попытался поставить художественно родственные задачи — осмыслить психологический облик современного героя, философски интерпретировать сложность его внутреннего мира. Однако художественное решение романа осталось в рамках художественно-клишированного сознания, опирающегося на уже выработанные и закрепленные в традиции нравоописательного романа модели повествования.

Самым популярным жанром журнальной прозы первой половины XIX века стала прозаическая повесть, уверенно вытеснившая поэзию из журнальных отделов, посвященных изящной словесности и почти на десятилетие определившая лицо отечественной словесности. Критика видела в ней «форму времени» (В. Г. Белинский), «вывеску современной литературы» (С. П. Шевырев). Неслучайно Пушкин в 1827 году советует издателю «Московского вестника» Погодину: «Кстати о повестях: они должны быть непременно существенной частию журнала, как моды у „Телеграфа14. У нас не то, что в Европе — повести в диковинку»[29].

Имя Александра Александровича Бестужева-Марлинского (1797—1837) составило эпоху в истории русской повести. Марлинский был властителем дум целого поколения русских романтиков. «Марлинизм» как культурное явление связан с адаптацией байронизма романтической прозой, к романтической байронической поэме восходят многие особенности повестей Марлинского: предельная субъективность, внимание к личности, исключительная напряженность переживаний, зачастую экзотичность сценической площадки (Ливония, Кавказ). Сам новый тип эпического повествования, с его фрагментарностью, стремительностью действия, текстовой отмеченностью повествующего лица, аналогичного лирическому герою поэмы, тяготеет к лирической поэме. Главное же, Марлинский делает свой стиль индивидуальным, легко узнаваемым — экспрессия, риторическая изощренность, изысканная ритмическая организация стали его устойчивыми приметами. Этот запоминающийся «цветистый» стиль поначалу гипнотически действовал на читателей, но он же вызвал затем наибольшие нарекания. Свобода нового, романтического освоения мира в эпической прозе обусловила широту тематики, большой жанровый диапазон повестей Бестужева- Марлинского. Марлинский потому и стал символом прозаического периода, что его проза отразила пестроту и эклектичность стилистических исканий русской повести, ее тяготение к внутрижанровой дифференциации. Тематическая классификация, сложившаяся в отечественном литературоведении, включает историческую, фантастическую и светскую повести1.

Историческая повесть возникает раньше других, откликаясь на подъем национального самосознания, вызванный победой в Отечественной войне 1812 года; непосредственное влияние на ее становление оказал выход в свет «Истории государства Российского» Карамзина, подарившей русской прозе богатство исторических сюжетов. Принципы исторического повествования осваивают и Бестужев-Марлинский в повестях из русской и ливонской истории («Гедеон», «Роман и Ольга», «Замок Венден»; «Замок Нейгаузен», «Ревельский турнир», «Кровь за кровь», «Изменник»), и его брат Н. Бестужев («Гуго фон Брахт»), и Кюхельбекер («Адо»), и профессиональный историк-декабрист А. О. Корнилович («За Богом молитва, а за царем служба не пропадают», «Утро вечера мудренее», «Татьяна Болтова», «Андрей Безыменный»). Романтический историзм декабристов, тесно связанный с их политическими идеалами, влечет авторов исторических повестей к созданию сильных героических характеров, носителей высоких представлений о долге и чести. Обращение к чужому культурному пространству, к тому же в далекой исторической перспективе, заставлял широко использовать фактический исторический и этнографический материал, питавший богатый описательный фон. Более поздняя, «последекабрьская», страница истории жанра — повести Н. Полевого («Повесть о Буслае Новгородце», 1826 и «Симеон Кирдяпа. Русская быль XIV века», 1828), развивающие поэтический тип повествования.

Фантастическая повесть — еще один значительный пласт русской прозы. Интерес к фантастическому связан с общеевропейским процессом крушения просветительского рационализма, усугубившимся в России после событий 1825 года, ощущением катастрофичности бытия. Активизация иррациональных практик, от веры в приметы, сны и гадания до мистических откровений как основы философского познания, — неотъемлемая черта эпохи, отмеченной небывалым спросом на литературу с «чудесным» содержанием. Историю русской фантастической повести открывает повесть А. Погорельского (псевдоним А. А. Перовского) «Лафертовская маковница» (1825). Среди популярных авторов — О. М. Сомов, под псевдонимом Порфирий Байский печатавший тяготеющие к фольклорному типу фантастического «малороссийские были и небылицы» («Русалка», «Сказки о кладах», «Купалов вечер», «Киевские ведьмы» и др.), готовя появление гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Один из самых значительных русских писателей-фантастов — Владимир Федорович Одоевский (1804—1869), чьи повести («Пестрые сказки с красным словцом, собранные Ири- неем Модестовичем Гомозейкою...», «Игоша», «Сильфида», «Орлахская крестьянка», «Косморама», «Саламандра») отличаются широким кругом философских и историко-культурных проблем, богатством типов фантастического. Выработав многообразие жанровых модификаций и типов фантастического, от романтически чудесного до социальнофантастических утопий, фантастическая повесть внесла свой вклад в развитие русской прозы, достигнув высочайшей художественности в повестях Пушкина и Гоголя. Своей безудержной фантазией, романтической игрой она породила небывалое в русской литературе обилие литературных псевдонимов, мистификаций, создала первые литературные маски. Жанровая судьба повести с чудесным содержанием не прервалась: в 1840-е гг. она дает о себе знать в повестях А. К. Толстого, «Штоссе» Лермонтова, «Двойнике» и «Хозяйке» Достоевского, во второй половине XIX века — в «таинственных» повестях И. С. Тургенева и А. Н. Апухтина, о романтической фантастике «помнит» фантастическая проза Серебряного века.

Несколько позже как самостоятельная внутрижанровая разновидность складывается светская повесть, хотя тенденции к ее жанровому оформлению дают знать о себе достаточно рано, их можно обнаружить уже в прозе Карамзина. В терминологическом значении понятие «светская повесть» используется с середины 1830-х гг. в рецензиях на произведения Бестужева-Марлинского, Сомова, Вельтмана, В. Одоевского, Н. Павлова, В. Соллогуба, И. Панаева, Е. Ростопчиной, М. Жуковой и Е. Ган. Самостоятельной жанровой формой светскую повесть делает присутствие устойчивой сюжетной структуры, основанной на известном детерминизме: история современного героя определяется причинами, берущими начало в так называемом светском обществе. Светская повесть тесно связана с нравоописанием — ее интересуют жизненные принципы, нравы, бытовой уклад определенной, весьма существенной для русского общества социально-культурной среды. Диапазон осмысления этого среза жизни достаточно широк — от сатирического угла зрения, резкой критики «бездушного», нивелирующего индивидуальность света до байронического противостояния ему. Обращенная к современному человеку, его характеру, его сложнейшим взаимосвязям с жизнью, светская повесть обладала значительными романными возможностями, свидетельство тому — искания Пушкина и Лермонтова, чьи подступы к светской теме обнаруживали потребность в романной форме.

К 1840-м годам преодолевается внутрижанровая дифференциация повести — ее стремление к многосторонности, многомерности художественного охвата жизни проявится в синтетизме тем, усложнении повествовательной позиции, тяготении к циклизации; повесть все более характеризуется самодвижением сюжета и самораскрытием характеров. Этот потенциал наиболее глубоко и полно реализовался в повестях Пушкина и Гоголя — классических образцах жанра. Канонизируясь достаточно поздно, одновременно со становлением русского классического романа, решая сходные с ним художественные задачи, повесть первой половины XIX века только начинала завоевывать свое жанровое пространство. Русская классическая литература учитывала и переосмысливала достижения беллетристического пласта отечественной словесности, отзывавшегося на существенные эстетические потребности времени и готовившего почву для будущих художественных открытий.

Контрольные вопросы и задания

  • 1. Чем определялся успех «Московского телеграфа»? Охарактеризуйте его журнальные стратегии.
  • 2. В чем вам видится суть противостояния «литературных аристократов» и «торговой словесности»? Какие периодические издания репрезентируют этот конфликт?
  • 3. В чем уникальность места Белинского в литературном процессе XIX в.?
  • 4. Каковы типологические черты беллетристики? В чем заключаются особенности контакта классики и беллетристики?
  • 5. Чем вызвана популярность прозаической повести в 1820—1830 гг.? Каковы ее жанровые разновидности?

  • [1] См.: Белинский В. Г. Поли. собр. соч. В 13 т. М.; Л., 1953—1959. Т. 9. С. 383. В дальнейшемссылки на это издание в тексте с указанием тома и страниц.
  • [2] Булгарин Ф. В. Встреча с Карамзиным//Ф. В. Булгарин. Сочинения. М., 1990. С. 670—671.
  • [3] Об этой противоречивой фигуре русской литературы см.: Реитблат А. И. Видок Фи-глярин (история одной литературной репутации) // Вопросы литературы. 1990. № 3. C. 73—114; Акимова Н. Н. Ф. В. Булгарин: литературная репутация и культурный миф.Хабаровск, 2002.
  • [4] См.: Полярная звезда, изданная А. Бестужевым и К. Рылеевым. М.; Л., 1960 (изд. подготовили В. А. Архипов, В. Г. Базанов, Я. Л. Левкович).
  • [5] О «Мнемозине» см.: Вишневская Е. Э. В. Ф. Одоевский и альманах «Мнемозина» в истории книжной культуры России XIX века // Библиотековедение. 2009. № 2. С. 64-71.
  • [6] См.: Русские альманахи: Страницы прозы. М., 1989; Рейтблат А. И. Литературныйальманах 1820—1830-х гг. как социокультурная форма // А. И. Рейтблат. Как Пушкинвышел в гении: Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинскойэпохи. М., 2001. С. 70—81.
  • [7] См.: Афиани В. Ю. Из истории русской археографии. Публикация исторических источников в «Отечественных записках» П. П. Свиньина // Археографический ежегодникза 1976 г. М., 1977. С. 89-97.
  • [8] О журнале см.: Акимова Н. Н. «Северный архив» и его издатель // Русская литература.2001. №3. С. 96-107.
  • [9] Переиздание: Русская старина: Карманная книжка для любителей отечественногона 1825 год. М., 1987.
  • [10] См. о газете: Каратыгин П. П. «Северная пчела». 1825—1859 // Русский Архив. 1882.Кн. 2. № 4. С. 241—303; Степанов Н. Л. «Северная пчела». Ф. В. Булгарин // Очеркипо истории русской журналистики и критики. Т. I. Л., 1950. С. 310—323; Березина В. Г. Русская журналистика второй четверти XIX века. С. 15—18; Мохначева М. П. Журналистикаи историческая наука. М., 1998.
  • [11] См. об этом: Ваиуро В. Э., Гиллелъсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очеркио книгах и прессе пушкинской поры. 2-е. изд. М., 1986.
  • [12] Цит. по: Березина В. Г. Русская журналистика второй четверти XIX века (1826—1839 гг.).Л., 1965. С. 6.
  • [13] О журнале см.: Николай Полевой: Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов [XIX в.] / под ред. и с прим. В. Орлова. Л., 1934; Татаринова Л. Е. Журнал «Московский телеграф» (1825—1834). М., 1959; Орлов В. Н. НиколайПолевой и его «Московский телеграф» // В. Н. Орлов. Пути и судьбы. Литературныеочерки. Л., 1974. С. 313—448; Попкова Н. А. Московский телеграф, издаваемый НиколаемПолевым: Указатель содержания, 2-е изд. Саратов, 1990. Вып. 1—3; Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литературная критика: Статьи, рецензии 1825—1842/сост., вступ. ст., коммент.В. Березиной, И. Сухих. Л., 1990.
  • [14] Историю этих изданий см.: Ваиуро В. Э. «Северные цветы»: История альманаха Дельвига-Пушкина. М., 1978; Ваиуро В. Э. Избранные труды. М., 2004. С. 3—222; Морозов В. Д. «Московский вестник» и его роль в развитии русской критики. Новосибирск,1990.
  • [15] О Сенковском и его журнальной деятельности см.: Каверин В. А. Барон Брамбеус. 2-е изд.М., 1966; Гинзбург Л. Я. «Библиотека для чтения» в 30-х гг. О. И. Сенковский // Очеркипо истории русской журналистики. Т. I. Л., 1950; Рейтблат А. И. Сенковский // Русскиеписатели. 1800—1917. Биографический словарь. М., 2007. Т. 5. С. 572—580.
  • [16] О пушкинском журнале см. вступительную статью С. А. Кибальника в: Современник,литературный журнал А. С. Пушкина. 1836—1837: Избранные страницы. М., 1988. С. 5—13;Станько А. И. Пушкин — журналист и редактор. Ростов н/Д, 1973.
  • [17] См.: Березина В. Г. Белинский и вопросы истории русской журналистики. Л., 1973;Березина В. Г. Этюды о Белинском-журналисте и критике. СПб., 1991; Егоров Б. Ф. Литературно-критическая деятельность Белинского. М., 1982.
  • [18] См.: Орлов В. Н. Молодой Краевский // В. Н. Орлов. Пути и судьбы. Л., 1971. С. 449—504;Кулешов В. И. «Отечественные записки» и литература 40-х годов XIX века. М., 1959.
  • [19] Русский инвалид. 1847. № 245.
  • [20] Старчевский А. В. Воспоминания старого литератора // Исторический вестник. 1891.Т. 45. № 8. С. 334.
  • [21] Киреевский И. В. Критика и эстетика. 2-е изд., М., 1998. С. 165.
  • [22] О беллетристике как ценностно-иерархическом ряде литературы см.: Гурвич И. А. Беллетристика в русской литературе XIX века. М., 1991; Маркович В. М. К вопросу о разграничении понятий «классика» и «беллетристика» // Классика и современность. М.,1991. С. 53—66; Вершинина Н. Л. Русская беллетристика 1830-х — 1840-хгодов (Проблемыжанра и стиля). Псков, 1997; Чернов А. В. Русская беллетристика 20-40-х годов XIX века.Череповец,1997.
  • [23] Вершинина Н. Л. Проблема беллетристики как вида литературы в литературоведении1920-1930-х годов //Литературоведение на пороге XXI века. М., 1998. С. 227.
  • [24] Феномен нравоописания и типология его форм в русской литературе исследуютсяв монографии: Вершинина Н. Л. Нравоописание в русской прозе XIX—XX веков. Псков,2008.
  • [25] Этой проблеме посвящены работы: Вацуро В. Э. Пушкин и проблемы бытописанияв начале 1830-х годов // Пушкин. Исследования и материалы. Т. 6. Л., 1969. С. 150—170;Вершинина Н. Л. Нравоописание в русской прозе XIX—XX веков.
  • [26] Нельзя сбрасывать со счетов, что эти романы составили круг чтения и оказали влияниена создателей русского классического романа. Так, Толстой говорил об испытанномв молодости большом влиянии романа Бегичева (См.: Гусев Н. Н. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии. Т. I. М., 1954, ук.), а Достоевский зачитывался романами Вельтмана(См.: Достоевский А. М. Воспоминания. Л., 1930. С. 69).
  • [27] Киреевский И. В. Критика и эстетика. С. 61.
  • [28] См.: Ребеккини Д. Русские исторические романы 30-х годов XIX века: Библиографический указатель // Новое литературное обозрение. 1998. № 34. С. 416—433; Ачьтшул-лер М. Г. Эпоха Вальтера Скотта в России. Исторический роман 1830-х годов. СПб., 1996.
  • [29] Пушкин А. С. Поли. собр. соч. В 17 т. М.; Л., 1937-1959. Т.ХШ. С. 341.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >