ФЕНОМЕН А. С. ПУШКИНА В РУССКОЙ КУЛЬТУРЕ

Феномен Александра Сергеевича Пушкина (1799—1837) в русской культуре можно обозначить как двуединую реальность, в основе которой — уникальность Пушкина-человека и Пушкина-творца, при жизни ставшего самым значительным явлением отечественной поэзии и, безусловно, самой яркой фигурой в русской культуре первой трети XIX века. Отклики на смерть, начиная с некролога В. Ф. Одоевского, где Пушкин был назван «солнцем русской поэзии», и стихотворения М. Ю. Лермонтова «На смерть поэта» и заканчивая письмами Е. А. Карамзиной к сыну и В. А. Жуковского к С. Л. Пушкину[1] [2], свидетельствуют, что его гибель восприняли как всенародную потерю. И чем дальше пушкинская эпоха уходила в прошлое, тем острее становилась мысль, что именно Пушкин был самой важной фигурой отечественной культуры XIX века. А. А. Ахматова писала в «Слове о Пушкине» (1961): «Вся эпоха (не без скрипа, конечно) мало-помалу стала называться пушкинской. Все красавицы, фрейлины, хозяйки салонов, кавалерственные дамы, члены высочайшего двора, аншефы и не-аншефы постепенно начали именоваться пушкинскими современниками, а затем просто опочили в картотеках и именных указателях... пушкинских изданий. <...> Говорят: пушкинская эпоха, пушкинский Петербург <...> Про их великолепные дворцы и особняки говорят: здесь бывал Пушкин — или: здесь не бывал Пушкин. Всё остальное никому не интересно. ...рукописи, дневники и письма начинают цениться, если там появляется магическое слово „Пушкин44...»[3].

Время работало на Пушкина. В год смерти в журнале «Современник» одно за другим публиковались его новые произведения. На смену утрате интереса к творчеству поэта, обогнавшего время и ставшего непонятным, пришло внимание к тому, что успел создать гений, путь которого оборвался так внезапно и так рано. Читателю постепенно открывались разные грани его творчества, а вместе с ними богатство его художественного мира и уникальность дара. Что же позволило Пушкину стать поистине народным поэтом и занять беспримерное место в отечественной литературе и культуре?

Его жизнь была короткой: он погиб в 37 лет. Его литературная деятельность продолжалась менее 25 лет. Объем его литературного наследия, казалось бы, тоже невелик: так называемое малое академическое издание — десять томов уменьшенного формата. За время, прошедшее со дня рождения поэта, он стал самым изучаемым автором в России. Афоризм «Пушкин — наше все» от частых повторов превратился в трюизм, но, по существу, для нашей страны и для каждого мыслящего нашего соотечественника Пушкин значит очень и очень много. Он оказался в числе тех имен, которые составляют гордость и славу России. Литература о Пушкине огромна. Система справочников многоступенчата.

0 соотношении объема его произведений и написанного о них говорит такой пример: «Моцарт и Сальери», открывающий антологию «трактовок и концепций» трагедии[4], занимает девять страниц, остальные 900 увесистого тома — критические статьи и литературоведческие исследования. В сто раз превышающий пушкинский текст объем исследований отнюдь не исчерпывает того, что написано о «Моцарте и Сальери»: «антология» предполагает избирательный подход.

В предлагаемой главе нет, да и не может быть развернутого анализа творческого пути Пушкина — об этом существует обширная литература, равно как и о жизни и личности поэта, здесь приходится ограничиться самой общей характеристикой роли поэта в развитии отечественной литературы и обозначить неповторимость его художественного мира.

Дарование Пушкина универсально. Пушкин в равной степени владел всеми родами художественной литературы. Он — тончайший лирик, создатель первой национально-исторической трагедии «Борис Годунов», неповторимый прозаик, давший новое направление отечественной прозе, освободивший ее от орнаментальности и штампов, свойственных современным ему романтическим повестям. Он вводит в русскую литературу авторскую сказку в стихах — образец глубокой и органической народности, и он же автор утонченно уникальных жанров — романа в стихах и маленьких трагедий. Пушкин — блестящий критик и полемист, глубокий историк, намного опередивший свое время. Его документальная проза так же глубока и совершенна, как художественная.

Вторая особенность пушкинского творчества — широчайший эмоциональный диапазон, способность постигнуть явления, вызывающие самые разные чувства. Пушкин умеет передать и трагические коллизии (см. его драматургию, «Капитанскую дочку», «Странника»), и лукавое веселье («Граф Нулин», баллада «Гусар»), и одическое величие («Воспоминания в Царском Селе» 1814-го и одноименное стихотворение 1829-го гг., вступление к «Медному всаднику»), и интимно-элегические переживания («Редеет облаков летучая гряда», «Прощание», «Для берегов отчизны дальной»). У Пушкина поразительно широкий охват мира и безукоризненная передача «тональности» самых разных его проявлений и масштабных — исторических или вневременных, и сугубо личностных — интимных. В отличие от большинства русских писателей, чье творчество определял господствующий пафос — трагический у Достоевского, сатирический у Салтыкова-Щедрина, тоскливо-страдальческий в лирике и поэмах Некрасова, Пушкин был разнообразен и многокрасочен, как сама жизнь.

Его творчество — поразительно интенсивно. Дело не в количестве написанных произведений и неосуществленных планов, а в поражающей быстроте интеллектуального и художественного движения.

В лицее (1814—1817) Пушкин — преимущественно ученик, осваивающий опыт французской легкой поэзии (неслучайно А. Ахматова в стихотворении «Смуглый отрок бродил по аллеям» отмечает «растрепанный том Парни») и поэзии карамзинистов, объединившихся в эту пору в литературное общество «Арзамас». В лицейских стихах преобладают дружеские послания, адресованные наставникам и соученикам, поэтам- арзамасцам — Жуковскому и Батюшкову, и стихотворения, явно ориентированные на анакреонтику. Образы дружеского застолья в окружении прелестных юных подруг и младших богов греко-римской мифологии наполняют пушкинские стихи, и уже в 17 лет он создает замечательные образцы лирики («Певец», «К Морфею», «Заздравный кубок»), безукоризненные по композиции и владению особой стилистикой, которую Л. Я. Гинзбург назвала «школой гармонической точности»[5]. Еще в лицее Пушкин пытался осмыслить масштабные события современности: «Воспоминания в Царском Селе» (1814), «Наполеон на Эльбе» (1815) и др. Там же формируется культ дружбы, многое определивший в лирике Пушкина 1820—1830-х гг. (см. лицейские годовщины 1825, 1827,1828 гг.; «Чем чаще празднует лицей...» 1831; «Была пора...», 1836).

После лицея поэт продолжает создавать стихотворные послания: А. И. Тургеневу, Н. И. Кривцову (оба в 1817), в следующем появляются послания Жуковскому («Когда к мечтательному миру»), «К Чаадаеву» («Любви, надежды, тихой славы»), «Прелестнице», «Мечтателю», в 1819 — послание к кн. Горчакову («Питомец мод, большого света друг»), Юрьеву, послание к А. И. Тургеневу и Денису Давыдову. Одни послания — знак дружеской симпатии, другие поднимают серьезные темы и становятся выразителями общественных настроений. Способность наполнять произведения одного и того же жанра очень разным по глубине, эмоциональному тону, интонационному строю содержанием отличает и более поздние послания Пушкина. Шутливое обращение к В. Л. Давыдову (1821) можно рассматривать как этапное в вольнолюбивой лирике поэта: через два года первые нотки недоверия к возможности свободы («Народы тишины хотят / И долго их ярем не треснет») выльются в горькое разочарование: «К чему стадам дары свободы? / Их надо резать или стричь. / Наследство их из рода в роды / Ярмо с гремушками да бич» («Свободы сеятель пустынный», 1823). «Послание к цензору» (1822) и «Второе послание к цензору» (1824) полны остроумного сарказма и должны учитываться при рассмотрении одной из сквозных тем пушкинской лирики — темы поэта и поэзии, творчества и его предназначения, взаимоотношений творца и его окружения.

Начало 1820-х годов — период южной ссылки — время расцвета пушкинского романтизма. Лирика — самый субъективный род поэзии — открыто тяготеет к романтизму, и свойственная романтизму эмоциональная напряженность сказалась в пушкинских элегиях 1820 г.: «Погасло дневное светило» и «Редеет облаков летучая гряда». В 1821 году Пушкин пишет одически приподнятый «Кинжал», в котором это оружие тираноборцев определяется перифразом: «Свободы тайный страж, карающий кинжал, / Последний судия позора и обиды». «Кинжал» образует своеобразную контрпараллель к созданной за пять лет до этого оде «Вольность». Первая стала призывом и к народам и к царям склониться главой «под сень надежную закона» — гаранта покоя и вольности граждан и непоколебимости тронов. Иначе венценосцам грозит гибель, а народам порабощение. Пушкин обращается к традиционной эмблематике правосудия — мечу и шиту: они и символизируют закон. Там же, где «дремлет меч закона», «свершителем проклятий и надежд» выступает кинжал. И в «Вольности», и в «Кинжале» Пушкин обращается к историческим примерам: в первом случае это казнь Людовика XVI

(и как следствие — деспотия Наполеона) и убийство Павла I; во втором — заговор, жертвой которого пал Юлий Цезарь, убийство Марата, совершенное Шарлоттой Корде, и гибель Коцебу от руки Карла Занда.

Такие «двойчатки» возникают у Пушкина по ходу творчества. Это одна из закономерностей его мировоззрения: одно и то же явление увидено с разных точек зрения и раскрывается по-разному. Нередко стихотворение соотносится по разным параметрам с несколькими произведениями. Например, в контексте темы творчества стихотворения «Пророк» (1826) и «Поэт» (1827) контрастируют: в первом случае преображенный смертный становится орудием Бога и, покинув пустыню, должен направиться к людям, во втором — призванный Аполлоном к священной жертве поэт бежит «На берега пустынных волн, / В широкошумные дубровы». Но в соотношении со стихотворением 1835 года «Странник» «Пророк» актуализирует иные значения: в обоих произведениях доминирует тема обретения истинного пути ценою жертв и страданий. Аналогичные пары можно увидеть и в лирике 1820-х гг., см., например, «К морю» (1824) и «Так море, древний душегубец» (1826). В первом море — «свободная стихия», противостоящая неподвижному брегу, где «Судьба земли повсюду та же, / Где капля блага, там на страже / Иль просвещенье, иль тиран», а в стихотворении «К П. А. Вяземскому» (1826) сказано: «В наш гнусный век, / Седой Нептун земли союзник. / На всех стихиях человек — / Тиран, предатель или узник»[6].

Еще пример контрастной пары: в 1826 г. Пушкин пишет стихотворение «Под небом голубым страны своей родной», а через четыре года знаменитое «Для берегов отчизны дальной». Оба произведения соотносят с Амалией Ризнич, в которую Пушкин был влюблен в Одессе. Ризнич уехала на родину, в Италию, и там вскоре умерла. В названных стихотворениях можно увидеть дань ее памяти, но в первом центральная тема непостоянства и краткосрочности любви: весть о смерти женщины, вызывавшей некогда сильное и драматическое чувство («Так вот кого любил я пламенной душой / С таким тяжелым напряжением, / С такою нежною томительной тоской, / С таким безумством и мученьем») оставляет поэта равнодушным: «Где муки, где любовь! Увы в душе моей / Для бедной легковерной тени, / Для сладкой памяти невозвратимых дней / Не нахожу ни слез, ни пени», а второе (1830) наполнено пафосом любви, для которой и смерть не преграда: «Твоя краса, твои страданья /

Исчезли в урне роковой — /Ас ними поцелуй свиданья... / Я жду его; он за тобой...».

Эти свойства лирики Пушкина обусловливают две значимые черты его творчества. Во-первых, изображаемое явление, будь оно сугубо частным или общезначимым, относись к какой угодно сфере жизни, несет в себе разные возможности, его значения неисчерпаемы. Этот аспект лирики Пушкина можно расценивать как отражение его мировидения. Второй аспект — структура и семантика лирического наследия поэта экстенсивного склада. Пушкин осваивает все новые и новые пласты действительности, его поэтическая вселенная расширяется, но в ней одновременно действуют центростремительные силы, удерживая ее цельность. Тематически единые, но по смыслу контрастные пары и даже множества в его лирике — одна из таких скреп.

В лирике Пушкина присутствуют центральные, узловые темы, которые он разрабатывал с юности до конца жизни. Их развитие выявляет основные закономерности мировидения поэта. Темы эти были связаны с особой системой ценностей, инвариант которой сам поэт сформулировал в 1836 г. в «Памятнике»: «И долго буду тем любезен я народу, / Что чувства добрые я лирой пробуждал, / Что в мой жестокий век восславил я свободу / И милость к падшим призывал» [III, 373].

Чувства добрые — это и любовь, и дружба, и связь с историей страны, с прошлым и настоящим рода — «любовь к родному пепелищу, / Любовь к отеческим гробам», это достоинство и самоуважение («наука чтить самого себя»), это бескорыстие и сострадание, независимость и честь, светлый и мудрый взгляд на жизнь, умение радоваться ее благим проявлениям, противостоять жестокости и не закрывать глаза на негативные стороны бытия.

В пушкинской лирике, меняясь вместе со временем, постоянно присутствует тема свободы. Чем жестче деспотия Николая I, тем настойчивее отстаивает Пушкин право человека «для власти, для ливреи / Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи» («Из Пиндемонти», 1836), тем последовательней говорит о свободе творца: творчество — единственная сфера, где поэт чувствовал себя независимым. А. А. Фаустов назвал эту черту пушкинского творчества «царским комплексом»[7]. И действительно, поэт у зрелого Пушкина не только жрец, служащий божеству поэзии (в его стихах возникают образы алтаря, священного огня, треножника как символа прорицания). Поэт — сам для себя «высший суд», и толпа, даже если это властительная чернь, к услугам которой «бичи, темницы, топоры», не смеет диктовать творцу, о чем он должен петь. В диалоге 1829 года «Поэт и толпа» певец отказывается давать «смелые уроки» глухой к искусству властительной черни, призывающей его «сердца собратьев исправлять». Творческая независимость, на которой настаивает Пушкин, оборачивается трагедией одиночества: стихотворение «Эхо» (1831) заканчивается предельно горько: «Тебе ж нет отзыва... Таков / И ты, поэт!». Аналогично в «Памятнике»: народная тропа — в будущем, в настоящем же — хвалы и клеветы глупцов, т.е. та же трагедия непо- нятости и одиночества.

Пушкин — единственный лирик XIX века, в чьих стихах живет неиссякаемая, любовь к земному миру, который открывается в драматических противоречиях и широчайших возможностях. Да, человек смертен, да, будущее сулит «труд и горе», но и в «Брожу ли я вдоль улиц шумных» (1829), и в «Элегии» (1830) поэт утверждает щедрость земного бытия: здесь и гармония, которой способен упиваться человек, достигший зрелости, и надежда на встречу с любовью («И, может быть, на мой закат печальный / Блеснет любовь улыбкою прощальной»), и мудрая готовность уступить путь «безумным юношам» и «милым младенцам». Даже многообразие обстоятельств, в которых человек встречает свой конец («И где мне смерть пошлёт судьбина? / В бою ли, в странствиях, в волнах? / Или соседняя долина / Мой примет охладелый прах?»), утверждает широту возможностей земного бытия. Пушкин убежден, что залог величия человека — его «самостоянье», основанное на связях с родным домом, историей, родиной, а способность обретать «упоение в бою / И дикой бездны на краю» — залог бессмертия.

Лирический мир Пушкина объемен, мудр и, хочется сказать, оптимистичен: в его центре — сильный, свободный и активный человек, открытый жизни, готовый ее познавать, славящий разум, достоинство, творчество. В центре лирики Пушкина — не образ лирического героя, как у Лермонтова или Некрасова, и не романтический всечеловек, как в большей части лирики Тютчева, а особое лирическое «я», максимально приближенное к «я» биографическому — в его стихах ощутимо возрастное состояние: здесь поэту 17, здесь 22, 25, 30... Лирика после- михайловского десятилетия — целая вселенная, настолько обогнавшая представления и эстетические вкусы современников, что ее значение смогли оценить только потомки.

Возвращаясь к поре южной ссылки, следует сказать о «Южных поэмах», в которых наиболее полно проявился пушкинский романтизм.

«Южные поэмы» не были первым опытом Пушкина в этом лиро- эпическом жанре. Еще в Петербурге он закончил поэму-сказку «Руслан и Людмила» (опубл. в 1820), чье появление в печати вызвало массу откликов, далеко не всегда благожелательных. Критики находили, что «Руслан и Людмила» — произведение фривольное: заботливая мать не даст его читать своей юной дочери. Однако поэму охотно читали, признавая незаурядные поэтические достоинства и талант молодого автора. Жуковский подарил Пушкину свой портрет с надписью «Победителю ученику от побежденного учителя». Самому Жуковскому создать поэму как целостное произведение не удалось.

Три поэмы («Кавказский пленник» (1820—1821), «Бахчисарайский фонтан» (1821—1823), «Цыганы» (1824)) и фрагмент «Братья-разбойники» (1821—1822) образуют первый в творчестве Пушкина — поэмный — цикл. Позже появятся «Подражание Корану» (1825), «Песни западных славян» (1831), прозаические «Повести Белкина», четыре маленькие трагедии (1830) и, наконец, так называемый «Каменноостров- ский цикл», включающий стихотворения 1836 г. Тяготение Пушкина к циклам — еще одно подтверждение единства противоположностей, на котором стоит его поэтический мир. В цикле каждое произведение самостоятельно и завершено, а у Пушкина еще и предельно лаконично. Объединенные в цикле повести, драматические сочинения, поэмы или стихотворения обогащают друг друга, образуя новый семантический объем, значительно, а иногда и многократно превышающий сумму смыслов отдельных произведений.

«Южные поэмы» глубоко и разносторонне исследовал еще в 20-х годах XX века В. М. Жирмунский (см. монографию «Байрон и Пушкин»). Он выявил характерные параметры байронических поэм, ведущих родословную от «Восточных поэм» (1813) английского романтика. Пушкин наследует многие приемы байроновской поэтики. Например, в «Кавказском пленнике» выделены наиболее яркие события: появление полуживого героя в горском ауле, знакомство Пленника с Черкешенкой, ее любовь и эпизод побега-освобождения, который для Пленника заканчивается возвращением на родину, а для его спасительницы — гибелью. Такое пунктирное построение действия Жирмунский называл «вершинностью».

Характерны для «Южных поэм» диалогические сцены (например, объяснение Земфиры и Алеко в «Цыганах») или обширные монологи- признания (исповедь Заремы в «Бахчисарайском фонтане»). В трех «Южных поэмах» присутствуют песни, сообщающие им особый экзотический колорит. В «Кавказском пленнике» это песня черкешенок, в «Бахчисарайском фонтане» — татарских жен, а в «Цыганах» — песня Земфиры. Роль этого фрагмента особая: здесь важен не местный колорит, а личное отношение свободолюбивой цыганки к Алеко, которого она разлюбила, — песня становится лирическим монологом-признанием.

Герои «Южных поэм» — сугубо романтические персонажи: хан Гирей («Бахчисарайский фонтан») теряет голову от любви к пленнипе-хри- стианке; герой в «Кавказском пленнике» жаждет освободиться от безответной любви и бежит на Кавказ, где его ждет участь раба гордых и свободных черкесов; Алеко уходит из «неволи душных городов» под «издранные шатры» полунищих вольных цыган. И Пленника, и Алеко пушкинисты, как правило, считают ранними подступами к образу Онегина. Работа над «Цыганами» шла параллельно с написанием первых глав романа и была завершена уже в Михайловском (1824). И героини «Южных поэм» (Черкешенка, Зарема, Земфира) отличаются яркостью и силой чувств и готовностью к действию, хотя все три оказываются жертвами собственной любви: Черкешенка гибнет в волнах, не узнав, что Пленник оценил ее любовь и самоотверженность; Зарему по приказу хана бросили в море, Алеко убивает и Земфиру и ее любовника — молодого цыгана. Экзотические обстоятельства (черкесский аул, ханский гарем в Бахчисарае, кочевья бессарабских цыган) — тоже свойство байронической поэмы, проявляющееся в пушкинском цикле.

В «Южных поэмах» сказываются расхождения русского поэта и Байрона в оценке современного героя. Для английского романтика бунтарь- одиночка — воплощение непримиримого отрицания, гордой враждебности, горького презрения к современности. У Пушкина Алеко осужден за всепоглощающий эгоизм. Старый цыган требует, чтобы Алеко покинул табор: «Оставь нас, гордый человек! <...> Ты не рожден для дикой доли. Ты для себя лишь хочешь воли». Такая оценка романтического героя свидетельствует, что уже в 1824—1825 гг. для Пушкина начинается время новых художественных открытий.

Михайловская ссылка (1824—1826) стала следующим этапом в творчестве Пушкина и подготовила его мощный подъем последних десяти лет.

В Михайловском Пушкин работает очень интенсивно. Он пишет народную трагедию «Борис Годунов» (1825). Ее действие относится к Смутному времени. Это широкое полотно, охватившее события от смерти Ивана Грозного до вступления в Москву Лжедмитрия I. Автор здесь — глубокий и оригинальный мыслитель, которого остро интересуют исторические закономерности и политическая подоплека изображенных событий. Вопросы взаимоотношений народа и власти, исследование причин и форм самозванства «сверху» и «снизу» (самозванцами выступают Борис Годунов, Григорий Отрепьев — Лжедмитрий, князь Шуйский, даже Марина Мнишек) открывают в трагедии не внешние стороны прошлого как форму романтической экзотики, а сущность движущих сил истории. Сам Пушкин говорил, что в «Борисе Годунове» он опирался на опыт Шекспира. Произведение свободно от жестких норм и схем классицисте кой драмы: в нем нет пресловутых трех «единств», действие охватывает несколько лет, существуют параллельные сюжетные линии, постоянно меняется место событий. Белый стих иногда сменяется рифмованным и чередуется с прозой. Трагические эпизоды соседствуют с комическими, почти фарсовыми. Новаторская драма Пушкина взывала к жизни русскую историческую драму середины XIX в.: трилогию А. К. Толстого («Смерть Ивана Грозного», «Царь Федор Иванович» и «Царь Борис», 1866—1870) и исторические пьесы А. Н. Островского[8].

В Михайловском Пушкин продолжает работу над главным произведением — романом в стихах «Евгений Онегин». Там же начат «Арап Петра Великого» (1827 — отрывки, опубл. в 1837), где история страны должна была соединиться с историей Абрама Ганнибала — предка поэта по материнской линии. Неоконченный роман стал началом петровской темы в творчестве поэта, которую продолжили поэмы «Полтава» (1828) и «Медный всадник» (1833) и лирические произведения: «Стансы» (1828), добавление к «Моей родословной» (1830) и «Пир Петра I» (1835). В Михайловском Пушкин много времени отдает изучению фольклора. К этой поре относятся его записи народных сказок и песен. Тогда же он пишет оригинальные песни о Степане Разине.

Возвращение из Михайловской ссылки знаменует последний период творчества Пушкина (1826—1836), блистательный и глубоко драматичный. Речь идет не о перипетиях личной жизни поэта и даже не о конфликтах поэта с властью — драматическим узлом в творчестве и в самоощущении поэта было столь значительное опережение развития литературы в России, что его новаторство перестали понимать даже самые близкие друзья, наиболее талантливые современники. К середине 1830-х годов общее мнение склонялось к тому, что Пушкин исписался, что единственное достоинство его произведений — легкий, гладкий стих, которым к тому времени владели практически все. Пушкин настолько далеко ушел в своих творческих открытиях, что кудреватые, безвкусные стихи В. Бенедиктова, в котором в 1830-е гг. видели «поэта мысли», расхваливал не только юный студент И. С. Тургенев, но и многолетний друг Пушкина П. А. Вяземский, тонкий критик и талантливый поэт. Однако именно в эти годы Пушкин практически создает то, что теперь называют русской реалистической литературой.

«Борис Годунов», с его объемными характерами и глубоким проникновением в закономерности истории, стал первым в мировой литературе опытом реалистической драмы. В «Евгении Онегине» (1823—1831) Пушкин не только открывает тип современного молодого человека, но и объясняет, почему Онегин таков, где кроются корни его хандры, отчего он, обладая всем, что обеспечивает успех и благополучие, — умом, способностями, достатком — оказывается «умной ненужностью», виновником гибели Ленского и страданий Татьяны. Однако пушкинский роман в стихах не исчерпывается новым подходом к изображению человека, дав начало обширной галерее так называемых лишних людей, — он, по выражению Белинского, становится «энциклопедией русской жизни». В этом по-пушкински лаконичном произведении есть место всему: столице и усадьбе, хозяйству и поэзии, любви и смерти, дорогам и добровольному затворничеству, России и Европе, новейшим событиям истории и запоздалым «в прошедшем веке» старикам, театру, международной торговле, кругу чтения пушкинских современников, и так до бесконечности. И за каждой, казалось бы, мимолетной строкой, за тоном непринужденной беседы с читателями открывается «бездна пространства» (Н. В. Гоголь), о чем удивительно точно сказала А. Ахматова: «Онегина воздушная громада».

В последнее десятилетие Пушкин дважды (в 1830 и 1833 годах) пережил особый творческий подъем, и оба раза он приходился на пребывание поэта в глухой деревеньке на границе Нижегородской и Владимирской губерний. Это так называемые Болдинские осени. В первую из них был завершен «Онегин», написаны десятки замечательных стихотворений, среди которых «Бесы», «Мадонна», «Труд», «Заклинание», «Для берегов отчизны дальной», «Румяный критик мой», «Царскосельская статуя» и многие другие. В Болдино Пушкин пишет цикл драматических произведений, получивший название «Маленькие трагедии»: «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость» и «Пир во время чумы». Тогда же был создан прозаический цикл «Повести Белкина». В Болдино написана первая поэма в октавах «Домик в Коломне». Пушкину, виртуозно владеющему стихосложением, тесно в рамках традиционной строфики, и он обращается то к октавам («Домик в Коломне»), то к терцинам («В начале жизни школу помню я»), то к пятистишиям («Прощание», «Паж, или Пятнадцатый год»). Во вторую осень созданы поэма «Медный всадник» и повесть «Пиковая дама».

Пушкинское творчество развивается вширь и вглубь. Внешне непритязательные «Повести покойного Ивана Петровича Белкина» — принципиально новое слово в русской прозе. В них традиционные для романтизма сюжеты предстают в совершенно ином освещении. Мертвецы, предъявляющие счет гробовщику Адриану Прохорову, — страшный сон хватившего лишку московского ремесленника; таинственное поведение Марьи Гавриловны, богатой красивой девушки, отказывающей самым завидным женихам, объясняется тем, что она тайно обвенчана, и т.д. Но очевидные «прозаические» решения традиционных романтических коллизий на поверку не так просты: Марью Гавриловну обвенчали со случайно оказавшимся в церкви гусаром, которого до того невеста в глаза не видела. После войны 1812 года, на которой погиб ее жених Владимир, Марья Гавриловна встречается с полковником Бурминым, между ними возникает взаимное чувство, но Бурмин сообщает, что стать ее мужем не может: он обвенчан по стечению обстоятельств с неизвестной девушкой и не знает, где это случилось и кто она. Не следует расценивать концовку «Метели» как happy end: брак Марьи Гавриловны и Бурмина практически недоказуем, хотя они дали обеты перед Богом. Созданные друг для друга и сочетавшиеся браком пушкинские герои обречены на жизнь врозь, что хорошо понимали современники Пушкина.

Если ясная и неукрашенная проза «Повестей Белкина» открывала новую стилистику, то «Маленькие трагедии» можно расценивать как углубление в мир сильных страстей, ярких характеров и философских проблем. Пушкинский барон Филипп стал не только ярчайшим феноменом в мировой галерее скупых (Шейлок Шекспира, Гарпагон Мольера, Гобсек Бальзака, Плюшкин Гоголя), но и образом-эмблемой, олицетворенным оксюмороном. Скупой рыцарь — поэт и раб золота, философ и клеветник. В «Маленьких трагедиях» Пушкин создает систему лейтмотивов, объединяющих все четыре пьесы и в каждой из них получающих особое решение. Смерть, любовь, искусство — вот проблемы, занимающие Пушкина, и все они — предметы глубочайшего изучения в пушкинских драматических шедеврах.

«Медный всадник», «Домик в Коломне» и «Пиковая дама» образуют триаду пушкинских петербургских повестей и становятся истоком «петербургского текста» (термин В. Н. Топорова) — явления мощного и имеющего длительное развитие. Петербургские повести Пушкина разножанровы: две из них — поэмы, третья — прозаическая повесть. «Домик в Коломне» (1830) — шутливая, комическая поэма, в основе которой — анекдот о переодетом мужчине. Поэма «Медный всадник» (1833) — грандиозное драматическое полотно, где сталкиваются интересы государства и единичного человека, природа и цивилизация, город и стихия, «роковая воля» самодержца, давшая жизнь новой столице, и бунт Невы, разрушающий создание Петра и несущий гибель его обитателям. Особенность «Медного всадника» в том, что конфликт не имеет однозначного разрешения. У каждой из сторон своя правда, исключающая интересы другой стороны. Неразрешимое противоречие придает поэме масштабность и трагедийный накал. Кульминационный эпизод бунта Евгения завершает оживание статуи Петра. Гениальна сцена, когда оживший монумент всю ночь преследует бедного безумца. Погоня фантастична, и в этом плане сближает «Медного всадника» и «Пиковую даму», как и то, что главные герои обеих петербургских повестей сходят с ума.

«Пиковая дама» (1834) — произведение исключительное по неразде- лимости, взаимозаменяемости мира реального и фантастики. Это виртуозно построенное произведение, где замечательно точно очерчены узнаваемые характеры честолюбивого военного инженера Германна, старухи графини и ее бедной воспитанницы. Художественный мир «Пиковой дамы» балансирует на грани обыденности и безумия. Современный узнаваемый Петербург рождает безумца Германна. Его путь в 17-й нумер Обуховской больницы — не следствие удара судьбы (романтического мотива, который Пушкин использовал и в «Полтаве», и в «Медном всаднике»), а результат стремления обделенного судьбой человека к самоутверждению, которое перерастает в манию обогащения путем верного выигрыша. Германн расчетлив и честолюбив, готов на все ради достижения богатства — залога избавления от личностной и социальной угцемленности. Он — фигура очень характерная для пушкинского времени, которое сам поэт определил формулой: «Наш век — торгаш». Стремящийся удвоить, усемерить свое состояние, он — еще одна версия человека, порабощенного властью денег, некий аналог скупого рыцаря, которого можно рассматривать как «историческую» ипостась мономана, ослепленного и расчеловеченного властью золота.

Петербургские повести Пушкина намечают основные параметры «петербургского текста»: мощь и торжественную красоту парадного столичного города, контраст «города пышного и города бедного», образ безвестного «маленького человека» — жертвы равнодушной холодной столицы, атмосферу гибельности, даже обреченности и нелепых и смешных казусов, без которых немыслим Петербург. Петербургский текст продолжают Гоголь и Достоевский, Некрасов и Герцен, А. Белый и Блок, Мандельштам и Ахматова, Бродский и многие другие замечательные прозаики и поэты.

«Капитанская дочка» (1836) — последнее завершенное прозаическое произведение, увидевшее свет при жизни автора. Работа над ней шла практически параллельно с написанием «Истории Пугачёва», сочинением собственно историческим. Как все произведения Пушкина, «Капитанская дочка» очень компактна. Написана она от лица Петра Андреевича Гринёва, участника событий в Белогорской крепости, захваченной пугачевцами. Пушкин, имитируя простосердечные записи провинциального офицера о его ранней юности, где основная сюжетная линия связана с женитьбой героя на Маше Мироновой, создает первый в России, а возможно и в мире, исторический реалистический роман. Особенно интересен в «Капитанской дочке» образ Пугачёва. В отличие от «Истории Пугачёва», где на основе документов предводитель крестьянского восстания и его приспешники показаны во всей бессмысленной жестокости, в «Капитанской дочке» образ Пугачёва значительно сложнее и явно ориентирован на народные предания. Пушкинский Пугачёв далек от идеализации: он, безусловно, выступает как самозванец «снизу», рассылающий подметные письма, в которых утверждает, что он-то и есть истинный государь Петр III, а цель — возвращение на законный престол. В «Капитанской дочке» Пушкин продолжает разрабатывать тему самозванства, столь важную в «Борисе Годунове».

Пугачёв Пушкина объемен: он — вожатый, спасающий Петрушу и Савельича, он — рассказчик калмыцкой сказки об орле и вороне, он — хладнокровный распорядитель казней в захваченной Белогорской крепости, он же — «посаженный отец» из сна Гринёва, выхватывающий из-под подушки топор. Пушкинскому Пугачёву не чужды благодарность и справедливость. Гринёв не раз становится свидетелем поступков, продиктованных этими свойствами. Однако покровительство мужицкого государя дворянскому сынку, прямо говорящему, что служить на его стороне не будет, может быть расценено как косвенная параллель к такому явлению русской истории XVIII — начала XIX в. как фаворитизм. Очень важный штрих в авторской (отнюдь не отрицательной) оценке — самообладание героя: за минуту до казни Пугачёв, узнавший в толпе Гринёва, кивнул ему.

«Капитанская дочка» проложила дорогу историческому роману в России, важной составляющей которого стало изображение не столько выдающихся исторических деятелей, сколько обычных людей и народныхмасс. Повышенное внимание к народному духу унаследует Л. Толстой, хотя его представление об истории и ее движущих силах во многом иное, нежели у Пушкина.

Пушкинское творчество подвело итог достижениям предшествующей отечественной литературы, продвинуло ее на передовые позиции, если судить об этом с точки зрения литературного процесса, определило удивительное проникновение в суть инокультурных явлений (см. «Подражание Корану», «Песни западных славян», «Я здесь, Инезилья», переводы древнегреческих поэтов, сделанные в 1830-е гг.), названную Достоевским русской всеотзывчивостью. Более того, оно проникнуто доверием к жизни и человеку и удивительной способностью доносить до читателя гуманность и красоту. Л. Я. Гинзбург в книге «О лирике» сказала: «Есть ли ещё поэт, которому веши раскрывались в своей красоте, как Пушкину? Именно поэтому Пушкин — поэт действительности. ...вместе с тем в этой красоте — природной стихии Пушкина — всегда есть нечто классическое, ренессансное, отличающее его от позднейших реалистов. Пушкин почти всегда любил то, о чем писал, и делал прекрасным всё, к чему прикасался. Это его чудесное свойство, которое понял Белинский»[9].

Белинский заставил современников увидеть в нем великого национального поэта и, по существу, создателя новой русской литературы. Статьи Белинского о Пушкине (их одиннадцать, 1842—1846) следует расценивать не только как последовательный разбор произведений, созданных в разных родах и жанрах, но и как подступы к пусть эскизному, но уже системному видению истории новой русской литературы. Критик увидел в Пушкине фигуру, определяющую движение литературы в границах целого периода, и его позиция нашла развитие и в XIX, и в XX столетии.

Говоря о месте Пушкина в отечественной культуре, нельзя обойти вниманием фигуру П. В. Анненкова (1813—1887), в середине 1850-х гг. он заложил фундамент пушкинистики как особой сферы истории отечественной литературы и внес крупный вклад не только в издание наследия Пушкина, но и в историю нашего книгоиздания. В 1855 году выходят в свет анненковские «Материалы для биографии Пушкина», а в 1855—1857 гг. — подготовленное им «Полное собрание сочинений Пушкина», в последний том которого включил «Материалы...». Анненков представил читателям первое критическое издание пушкинских произведений, во многом определив эдиционные принципы подготовки научных изданий. Анненков, широко обращавшийся к рукописям Пушкина, ясно понимал их историко-культурную ценность, и его внимание к разночтениям и вариантам известных тогда произведений Пушкина сыграло значительную роль в формировании текстологии. Труды Анненкова позволили увидеть в поэте личность, интересную на все времена, выразителя национального самосознания целого народа. Со временем такое вйдение Пушкина все более укреплялось.

Уже в XIX веке личность Пушкина начинает легендироваться и мифологизироваться, а он сам становится литературным персонажем и своеобразной моделью поэта в изобразительном искусстве.

Пример такого рода — переложение татарской легенды, включенное в поэму Некрасова «Княгиня Волконская». Речь идет о пребывании семьи генерала Н. Н. Раевского весной 1821 г. в Гурзуфе, когда ссыльный Пушкин сопровождал Раевских из Екатеринослава на Кавказ, а потом в Крым. Персонажами легенды выступают молодой Пушкин, кипарис в Гурзуфе, рядом с дачей Н. Н. Раевского, и соловей. Поэт и соловей в легенде поют «дуэтом», после отъезда Пушкина соловей «летел сюда каждое лето: «И свишет, и плачет, и словно зовет / К забытому другу поэта». Поэт умер, соловей не прилетает к заветному кипарису: дерево уподобляется надгробному памятнику.

Сюжетно татарская легенда связана с воспоминанием главной героини некрасовской поэмы об отрочестве, о днях, проведенных в Крыму в обществе молодого поэта. Эти воспоминания предваряют в четвертой главе центральный эпизод последней встречи М. Н. Волконской и Пушкина зимою 1827 года в Москве у 3. А. Волконской. В примечаниях к поэме Некрасов пишет: «О друге своем кипарисе упоминает сам Пушкин в известном письме к Дельвигу: „В двух шагах от дома рос кипарис; каждое утро я посещал его и привязался к нему с чувством, похожим на дружество". Легенда, связавшаяся впоследствии с этим другом Пушкина, рассказана в „Крымских письмах" Евгении Тур „Санкт-Петербургские ведомости" 1854 года, письмо 5-е»1. Следовательно, уже тогда пушкинский кипарис в Гурзуфе был известен как живое свидетельство о пребывании поэта в Крыму. Некрасов так завершает переложение татарской легенды: «Но Пушкин надолго прославил его: / Туристы его навещают, / Садятся под ним и в память с него / Душистые ветки срывают...»[10] [11]. Уже в середине XIX века Пушкин для просвещенных россиян — не просто автор определенных произведений, а личность, окруженная ореолом избранности, исключительности, заслуживающая персональной памяти и личностного отношения.

Некрасовское упоминание о туристах не имеет отношения к подлинным запискам М. Н. Волконской. Этот «анахронизм» знаменует стихийные предпосылки к появлению «пушкинского краеведения»1.

Появление Пушкина в роли литературного персонажа в «Княгине Волконской» тоже говорит об особом статусе поэта в отечественной культуре и русском самосознании. Поэма Некрасова имела выраженную социально-политическую направленность, но уже при написании была произведением историческим. Действие в «Княгине Волконской» заканчивается ее встречей с мужем зимою в 1826—1827 гг. В контексте поэмы Пушкин предстает как фигура, характеризующая историю. Во-первых, произведение Некрасова фиксирует жизнь поэта в семье Н. Н. Раевского (1820), что подтверждают и воспоминания М. Н. Волконской; во-вторых, их последняя встреча в салоне 3. А. Волконской состоялась на пути ее следования в Сибирь. Легенда о гурзуфском кипарисе содержит известие о смерти поэта: жизнь Пушкина получает событийную завершенность. Пушкин необходим Некрасову как носитель близкой самому автору оценки деятельности декабристов и подвига их жен. Монолог-обращение Пушкина к Волконской с точки зрения достоверности поведения не выдерживает критики, но Некрасову важно сделать великого поэта рупором собственной оценки и декабризма, и героизма женщин, последовавших за мужьями в Сибирь.

В 1869 году Достоевский завершает работу над романом «Идиот», во второй части которого есть фрагмент, дающий представление о восприятии Пушкина, условно говоря, читателями и этого времени. Это эпизод на даче в Павловске, когда семейство Епанчиных навещает князя Мышкина и разговор заходит о «рыцаре бедном». Автор дает понять, что для молодых героев (сестер Епанчиных, Коли Иволгина, Евгения Павловича Радомского) имя и творчество Пушкина — неотъемлемая часть их жизни, тогда как старшему поколению они практически неизвестны. Все молодые герои дружно соглашаются с Аглаей, что пушкинский «рыцарь бедный» — лишенный комедийности двойник Дон Кихота. Молодые читатели 1860-х годов ставят Пушкина в один ряд с мировым гением — Сервантесом. Не знать Пушкина стыдно. Аделаида Епанчи- на упрекает мать, пришедшую в восторг от пушкинского стихотворения, но не знающую, чье оно: «Пушкина, maman, не стыдите нас, это совестно!»[12] [13]. Стихотворение Пушкина не может оставить равнодушной непросвещенную, но непосредственную чуткую генеральшу Епанчину. Она по-детски требует, чтобы ей немедленно доставили собрание сочинений Пушкина, и получает возможность приобрести анненковское издание, речь о котором шла выше.

Примеры из ставших классическими произведений середины XIX века говорят о роли и значимости поэта и его творчества не в сфере литературы как таковой, а в сфере культурной жизни людей, к профессиональным занятиям литературой отношения не имеющих.

Интерес к Пушкину и осознание его исключительной роли в национальном сознании и самосознании сказался и на движении иконографии поэта, особенно его монументальной ветви. Прижизненные портреты Пушкина были достаточно многочисленны и принадлежали разным художникам. Самое раннее изображение совсем маленького мальчика — круглая миниатюра-медальон, приписываемая К. де Местру. Несравненно лучше известен по гравюре Е. Гейтмана потрет Пушкина в ранней юности. Полагают, что основой для гравюры послужила акварель лицейского преподавателя рисования С. Г. Чирикова.

Наиболее известны и художественно совершенны портреты Пушкина кисти О. А. Кипренского и В. А. Тропинина, написанные в один год (1827), они по-разному трактуют образ поэта. Кипренский, придав силуэту Пушкина строгую цельность, а лицу сосредоточенность и самоуглубленность, подчеркнул высоту ума и духа и отстраненность от бытовой суеты; статуя музы за правым плечом поэта акцентирует душевный склад и призвание портретируемого. С этого портрета сделал свою знаменитую гравюру Н. И. Уткин. Современники находили наибольшее сходство живого Пушкина именно с ней. По композиции она проще, чем оригинал Кипренского: изображение не поясное, а погруд- ное, черты лица крупнее, нет музы, важный в портрете Кипренского ореол поэтичности приглушен.

На портрете Тропинина Пушкин изображен в домашней обстановке. Непринужденная поза, домашний халат, оживленное лицо создают впечатление сиюминутности происходящего. Однако в тропининском полотне нет и намека на то, что вне творчества портретируемый погружен в «заботы суетного света». Тропининский Пушкин открыт миру, «повёрнут к жизни».

В последние годы жизни Пушкина его много рисовали. Тогда были выполнены портреты П. В. Соколова (1836), английского художника Т. Райта и профильное изображение, подписанное инициалами А. Л. (Линев?). На рисунках 1830-х годов Пушкина нередко изображали в кругу современников. Так его запечатлели А. И. Брюллов, Г. Г. Гагарин, Н. де Куртейль, В. Ф. Одоевский, Н. И. Челишев. К коллективным композициям примыкает большая картина Г. Г. Чернецова «Парад на Царицыном лугу», законченная в 1837 г. Известно, что рисовал поэта известный английский портретист Д. Доу, создавший знаменитую портретную галерею 1812 года в Зимнем дворце. Доу рисовал Пушкина 9 мая 1828 года во время поездки в Кронштадт, работа Доу не сохранилась, но остались стихи Пушкина «То Dowe, ESQ», обращенные к художнику: «Зачем твой дивный карандаш / Рисует мой арапский профиль?» [III, 59].

Интерес Пушкина к изобразительному искусству отразился и в его художественных произведениях, и в документальной прозе. И сам поэт, безусловно, вызывал интерес у художников второй половины 1820—1830-х гг. В меньшей степени его прижизненный облик запечатлен в скульптуре. Московские ваятели С. И. Гальберг и И. П. Витали намеревались начать работу над пушкинскими бюстами еще при жизни поэта, но оба создали свои скульптуры после его смерти, в 1837 г., положив начало обширной галерее скульптурных изображений поэта. Тогда же скульптор А. И. Теребенев сделал статуэтку поэта в рост. Эти скульптурные портреты стали источником и подспорьем для монументальных пластических решений в позднейшей пушкиниане. Начиная с 1860-х годов возникает мысль о создании памятника Пушкину. Инициатива шла снизу. Деньги собирали по подписке. Конкурс на лучший проект проводился трижды в 1873—1875 гг.

Первым памятником Пушкину стал монумент работы А. М. Опекушина, открытый 6—8 июня (по новому стилю) 1880 г. Он поставлен в Москве как свидетельство всенародного признания и любви. На торжествах в честь открытия с речами выступили А. Н. Островский, И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский. Еще в XIX веке пушкинский монумент превратился в одну из достопримечательностей Москвы. Опекушинский памятник Пушкину — значительное явление в русской монументальной скульптуре и особая веха в отношении страны к поэту. Само его открытие превратилось в торжество культуры и чествование национального поэта.

К столетию со дня рождения поэта появились памятники, памятные знаки и бюсты Пушкина в местах, непосредственно связанных с его биографией (например, памятный знак на месте дуэли с Дантесом на Черной речке), и в населенных пунктах, где поэт никогда не бывал. До 1917 года было установлено 34 памятника Пушкину. Лучший из них открыт в 1900 году в Лицейском садике в Царском Селе. Это памятник Пушкину-липеисту работы Д. Р. Баха, пожалуй, лучшее изображение юного Пушкина. Памятник прекрасно вписан в парковое окружение. В отличие от московского монумента, ставшего осуществлением пророчества: «К нему не зарастет народная тропа», царскосельский Пушкин — воплощение легкости и юношеских надежд. Это памятник началу великой жизни. На его открытии с речью выступил поэт Иннокентий Анненский.

Параллельно с портретной и монументальной складывалась литературная пушкиниана, прежде всего поэтическая. Особую роль в литературе XIX века играют стихи, обращенные к Пушкину или посвященные ему. Начальная страница поэтической пушкинианы возникла еще в 1810-е гг. и первыми ее авторами были соученики по лицею — А. А. Дельвиг и В. К. Кюхельбекер. Послание Дельвига предположительно датируется 1815г., Кюхельбекер создает свое обращение к Пушкину в 1818-м. В обоих произведениях возникает сходное представление об адресате как об истинном поэте, любимце муз, избраннике богов.

В 1820-е годы место античных покровителей поэзии занимают великие поэты современности. Д. В. Веневитинов вводит в свое послание «К Пушкину» (1826) образ Гёте, причисляя и себя, и Пушкина к поклонникам и последователям великого немецкого поэта-мудреца. П. А. Катенин в своем дружеском послании середины 1820-х гг. приравнивает поэзию Пушкина к байроновской: «И тихую беседу нашу / Бейронским пеньем огласишь».

Ф. Н. Глинка первым в 1819 году «впустил» в стихи тематику произведений Пушкина (речь идет о неоконченной в год написания послания поэме «Руслан и Людмила»): «Поёшь ты радость и любовь, /... / И топот коней, гром сраженья, / И чары ведьм и колдунов, / И русских витязей забавы...»1

Первым, кто реализовал в стихах, обращенных к поэту, мысль о Пушкине как выразителе русского духа был С. П. Шевырев. В «Послании к А. С. Пушкину» (1830) он писал: «Ты русских дум на все лады орган! // Наш депутат на европейском вече, / Ты — колокол во славу россиян!»[14] [15] Мысль о значении Пушкина как русского поэта главенствует и в стихотворении Н. И. Гнедича, написанном 23 апреля 1832 г. и носящем подзаголовок: «По прочтению сказки его о Царе Салтане и проч.»:

Пой, как поёшь ты, родной соловей!

Байрона гений, иль Гёте, Шекспира —

Гений их неба, их нравов, их стран —

Ты же, постигнувший таинство русского духа и мира,

Пой нам по-своему, русский баян![16]

Отклики на гибель поэта — следующая страница пушкинианы, ставшая достоянием отечественной поэзии и повлиявшая на восприятие поэта как неотъемлемую часть русской ментальности и культуры. Среди стихотворений 1837 года особое место занимают «Смерть Поэта» Лермонтова и «29 января 1837» Тютчева, последние строки которого превратились в формулу отношения страны и народа к Пушкину: «Тебя ж, как первую любовь, / России сердце не забудет». И в XIX и XX вв. литературная пушкиниана разрасталась и ветвилась. Позднейшая пушкиниана наглядно демонстрирует, как первая треть XIX века становилась эпохой Пушкина, как рядом со стихами появлялись романы и пьесы, среди которых уже в XX веке особое место занимал неоконченный, но глубокий и по постижению эпохи 1800—1810 гг., и по проникновению в становление творческой личности юного Пушкина роман Ю. Н. Тынянова «Пушкин» и пьеса М. А. Булгакова «Последние дни».

Объем главы не позволяет дать более или менее системный обзор иных областей отечественной культуры, испытавших непосредственное или опосредованное влияние личности и творчества Пушкина. В области изобразительного искусства, помимо живописной, графической и монументальной пушкинианы, надо упомянуть работы художников над иллюстрациями к пушкинским произведениям. В XIX в. Пушкина иллюстрировали, например, И. Е. Репин и М. А. Врубель («Моцарт и Сальери»), но крупнейшим достижением в этой области стали иллюстрации Александра Бенуа к «Медному всаднику», выполненные в начале 1910-х гг.

Под воздействием Пушкина сформировалась русская опера. «Руслан и Людмила» М. И. Глинки, «Русалка» А. С. Даргомыжского, «Борис Годунов» М. П. Мусоргского, «Евгений Онегин» и «Пиковая дама» П. И. Чайковского, «Алеко» С. В. Рахманинова, «Сказка о царе Салта- не» и «Сказка о золотом петушке» Н. А. Римского-Корсакова — вершины русской оперной классики, а оперы Мусоргского и Чайковского пользуются мировой известностью. Не меньшую роль сыграли стихи Пушкина в развитии отечественной музыкальной лирики — сольной (романсовой) и хоровой.

Уже в XIX веке возникли первые пушкинские музеи, в частности при императорском Александровском музее (Санкт-Петербург), экспонаты которого были переданы позже в музей Института русской литературы

Академии наук (ИРЛИ) (Пушкинский дом). Тогда же возникло стремление к поиску, изучению и сохранению рукописей великого поэта. Благодаря этому в Пушкинском доме сложилась уникальная коллекция, в которой за редчайшим исключением хранится все, что написано рукой поэта, и его библиотека с пометами на страницах книг и журналов. Это всенародное достояние и ценнейший памятник нашей культуры.

Даже из беглого, охватывающего далеко не все области отечественной культуры XIX века очерка можно сделать вывод, что Пушкин с его всесторонним талантом и уникальным художественным миром занял в ней совершенно особое место. Его влияние сказалось не только в области собственно литературной, но и в изобразительном искусстве, музыке, литературоведении, краеведении, организации музейного дела и т.д. Важной частью культуры страны стала особая сфера, связанная с Пушкиным — пушкиниана. И самое главное — роль Пушкина с течением времени не снижается, а возрастает.

Контрольные вопросы и задания

  • 1. Какова роль Пушкина в формировании русской литературы?
  • 2. Охарактеризуйте основные этапы творческого пути поэта. Назовите наиболее характерные произведения, знаменующие каждый этап.
  • 3. Дайте характеристику лирики Пушкина (с учетом эволюции и тематического диапазона).
  • 4. Дайте представление о месте пушкинского романа в стихах «Евгений Онегин» в творчестве Пушкина и в отечественной литературе. В чем вы видите новаторский характер произведения?
  • 5. Каковы открытия Пушкина-прозаика?
  • 6. Охарактеризуйте уникальные жанры в творчестве Пушкина (роман в стихах, маленькие трагедии).
  • 7. Каковы особенности разработки исторической темы в творчестве Пушкина в лирике, драме и эпических произведениях?
  • 8. Какие новые подходы к творчеству Пушкина обозначились в пушкиниане XIX—XX вв.? Охарактеризуйте русскую пушкиниану XIX в.

  • [1] Текст дается в авторской редакции.
  • [2] Жуковский В. А. Сочинения. В 3 т. М., 1980. Т. 3. С. 497—511.
  • [3] Ахматова А. А. Сочинения. В 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 109—110.
  • [4] «Моцарт и Сальери», трагедия Пушкина: движение во времени. Антология трактовоки концепций от Белинского до наших дней. М., 1997.
  • [5] Гинзбург Л. Я. Школа гармонической точности //Л. Я. Гинзбург. О лирике. Изд. 2-е,доп. Л., 1974. С. 19-50.
  • [6] Письмо от 14 августа 1826. Из Михайловского в Петербург. См.: Пушкин А. С. Поли,собр. соч. В 10 т. М., 1965. Т. 10. С. 221. Далее тексты Пушкина цитируются по этомуизданию, с указанием в основном тексте тома и страницы.
  • [7] Фаустов А. А. «Царский» комплекс // А. А. Фаустов. Авторское поведение Пушкина.Воронеж, 2000. С. 9—41.
  • [8] Подробнее о замысле, исторической основе, поэтике, прижизненной критике и цензурной истории см. Лотман Л. М. Историко-литературный комментарий // Пушкин А. С.Борис Годунов. Комментарий Л. М. Лотман и С. А. Фомичева. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996. С. 129-359//URL : http://feb-web.ru/feb/pushkin/texts/selected/god/god-129-. htm
  • [9] Гинзбург Л. Я. Указ. соч. С. 212.
  • [10] Некрасов Н. А. Поли. собр. стихотворений. В 3 т. Л., 1967. Т. 2. С. 373—374.
  • [11] Там же. С. 353.
  • [12] См. об этом: Колосова И. Л. Паломничество как генезис и контекст литературноготуризма // Печать и слово Санкт-Петербурга: Петербургские чтения 2003. СПб., 2003.С. 315-323.
  • [13] Достоевский Ф. М. Собр. соч. В 10 т. М., 1957. Т. 6. С. 285.
  • [14] Глинка Ф. Н. КПушкину//Ф. Глинка. Стихотворения. Л., 1951. С. 111.
  • [15] Шевырев С. П. Послание к А. С. Пушкину // Пушкинский час: русские поэты — Пушкину. Омск, 1998. С. 20.
  • [16] Гнедич Н. И. А. С. Пушкину по прочтении сказки о царе Салтане и проч. // Поэтыпушкинской поры: Антология. М., 1972. С. 168.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >