Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Русская литература и культура XIX века
Посмотреть оригинал

РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА И КУЛЬТУРА ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА В ПОИСКЕ СИНТЕЗА РАЗЛИЧНЫХ ФОРМ ОСВОЕНИЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ПРОЦЕССЫ В РУССКОМ ОБЩЕСТВЕ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА. ЛИТЕРАТУРА В КОНТЕКСТЕ КУЛЬТУРЫ

Анне Ахматовой принадлежит мысль о бессодержательности формальных календарных дат в сравнении с историческими вехами, глубинно определяющими характер той или иной эпохи. Подлинным, не календарным началом XIX столетия в России стала ночь с 11 на 12 марта 1801 г., когда в результате дворцового заговора был убит российский император Павел I; на престол взошел его старший сын Александр. «Дней Александровых прекрасное начало...»1 ознаменовалось для русского общества историческим оптимизмом, особенно примечательным на фоне кризисных событий европейской жизни рубежа веков. Еще более важны для понимания русской культуры и литературы первой половины XIX века две другие опорные даты: 1812 и 1825 годы — Отечественная война и декабрьское восстание. Первая из них задает отсчет времени духовного созревания всей нации, вторая в деятельности ее лучших представителей впервые так ярко обнаруживает драматические противоречия русской мысли и истории. Наконец, последняя веха, как бы замыкающая виток исторической спирали — 1855 год, конец «мрачного семилетия»[1] [2], подводящего итог Николаевского царствования. Он открывает «прекрасное начало» правления другого царя-реформатора — Александра II. Но между этими историческими рубежами — всего в полвека! — русская культура и литература проходят путь, соотносимый с гораздо более длительными этапами европейского культурного развития. Пожалуй, в этом состоит главное своеобразие рассматриваемого периода. Ему присущи и своя цельность, и поступательность развития, но в то же время в нем оказались спрессованы несколько различных по своему характеру и духовной атмосфере эпох русской жизни.

Общественная и культурная ситуация первых лет XIX в. характеризовалась динамичностью контактов внешних и внутренних. Для современников конец Павловского царствования означал, прежде всего, конец культурной изоляции России на европейской арене. В эти годы открытость русского общества европейским веяниям максимальна; ее проявляют и власть (на престоле — воспитанный в европейском духе молодой монарх, поддерживаемый группой столь же молодых и образованных, европейски мыслящих государственных деятелей), и дворянская интеллигенция, которая станет главной силой совершающихся в разных областях жизни преобразований. Второй фактор — это нечастая в русской истории ситуация диалога (пусть относительного и не слишком долговременного) между двумя названными общественными силами, союз между властью и активной дворянской интеллигенцией. Возможность и стремление участвовать в историческом процессе — важнейшая черта формирующегося в эти годы общественного самосознания, которая нашла отражение в разных аспектах культурного развития. Наиболее тесную связь с актуальными вопросами общественной жизни обнаруживает в начале века литература. Однако, в отличие от более поздних эпох (например, от эпохи 1840-х), она еще не входит в непосредственный контакте действительностью. Последняя становится фактом литературы, преломляясь через многообразные формы культурной коммуникации, пережившие расцвет в Александровскую эпоху.

Такой формой стали, прежде всего, журналы и альманахи. Они создавали возможность живого культурного обмена, диалога между различными в идеологическом и эстетическом отношении слоями образованного общества. Читателю начала XIX в. были свойственны широта интересов и культурная толерантность; он проявлял интерес к изданиям, основанным на разной идеологической и эстетической платформе. Как отмечал П. А. Вяземский, «никто не подчинялся известному лозунгу и не нуждался в нем. Тогда подписывались на журнал, газету, но не приписывались к ним. Тогда просто хотели узнать от повременного листка, что делается на белом свете: и баста! Никому не приходило на ум узнать у журнала, как прикажет он мыслить, чувствовать, судить о таком-то событии, оценить такую-то практическую меру; одним словом, не было духовного крепостничества»[3]. Утвердивший свободу книгопечатания либеральный цензурный устав 1804 г., реформы в области просвещения, общественный подъем, связанный с войной 1812 года, многообразные формы литературного быта стимулировали рост числа периодических изданий. Некоторые из них сыграли значительную роль в общественной и культурной жизни тех лет.

Развитие периодики находилось в тесной связи с другим социокультурным феноменом преддекабрьской поры — литературными обществами и кружками. В Александровскую эпоху стремление к объединениям на литературной почве получило массовый характер; без множества небольших кружков, основанных рядовыми любителями литературы, было бы невозможно появление обществ, сыгравших значительную роль в литературной и общественной жизни страны.

В январе 1801 года по инициативе бывших воспитанников Московского университета и Университетского Благородного пансиона возникло «Дружеское литературное общество»1. В него вошли братья Андрей и Александр Тургеневы, А. Ф. Мерзляков, В. А. Жуковский, А. С. Кайсаров, А. Ф. Воейков — русские почитатели Гете и Шиллера, избравшие своим этическим и эстетическим ориентиром культ дружбы и «прекрасной души»[4] [5]. Занятия литературой воспринимаются участниками кружка в контексте напряженных поисков морально-философского идеала как способ создания личности нового для русской культуры типа — энтузиаста и «чувствительного человека». В общении и переписке они делают литературу фактом частной жизни и частную жизнь — фактом литературы, исходя из предпосылки, что «частная жизнь имеет общий интерес, потому что носители ее — люди передовой культуры, освобождающегося общественного сознания»[6].

В том же году группа разночинных литераторов основала «Вольное общество любителей словесности, наук и художеств» (1801 — 1812, 1816—1825). Общество обрело идейную и эстетическую платформу после того, как его возглавил ученик А. Н. Радищева И. П. Пнин, сочетавший в своем творчестве просветительские убеждения и преромантические тенденции. «Политический радикализм, повышенная общественная активность, демократизм социальных симпатий определяют „особое лицо44 „Вольного общества любителей словесности, наук и художеств44 в 1800-е гг.»[7]. В дальнейшем общество значительно расширило свои ряды, объединив литераторов разных эстетических ориентаций и общественных убеждений. Разногласия между радикально настроенными и консервативными членами привели к фактическому распаду общества в 1812 году. Возобновленное в 1816 году в новом составе и с новым президентом (А. Е. Измайловым), общество объединило третьестепенных литераторов и не играло существенной роли в литературной жизни вплоть до начала 1820-х, когда в его состав вошли Ф. Н. Глинка, А. А. Дельвиг, В. К. Кюхельбекер, Е. А. Баратынский, О. М. Сомов, К. Ф. Рылеев.

Процесс поляризации общественных сил, начавшийся с середины 1810-х гг., привел к обострению литературной борьбы и вызвал появление обществ, резко полемичных по отношению друг к другу. Наибольшую известность получило противостояние «Беседы любителей русского слова» (1811 — 1816) и «Арзамасского общества безвестных людей» (1815—1818). Полемика отразила сложный, противоречивый характер литературного и общественного развития этих лет. Вопреки укоренившемуся в сознании большинства современников и последующих поколений мнению, она не сводилась лишь к противостоянию устарелых и новаторских творческих принципов1. В деятельности членов «Беседы» в целом архаистические взгляды на искусство не исключали наличия тенденций, актуальных для текущего момента эстетического развития. (Это касается некоторых аспектов лингвистических воззрений главы общества А. С. Шишкова[8] [9] и творчества наиболее талантливых его членов — Г. Р. Державина, И. А. Крылова, А. А. Шаховского). С другой стороны, новаторская художественная практика арзамаспев (В. А. Жуковского, П. А. Вяземского, К. Н. Батюшкова, Д. В. Давыдова) сочеталась с верностью эстетическим принципам карамзинизма, утратившим к середине 1810-х гг. новизну. Сильной стороной арза- масцев был принципиальный антидогматизм, благодаря которому они обнаруживали способность не только к сатирическому осмеянию противников, но и к самоиронии. Тем самым утверждалась относительность, подвижность эстетических норм и свобода от изживших себя форм общественного поведения. Не только поэзия, но и личность поэта становились объектом творческого эксперимента. Литературные тексты, связанные с деятельностью общества, — протоколы заседаний «Арзамаса», дружеские письма и стихотворные послания, пародии и автопародии — будучи основаны на игровом начале, предполагали новое соотношение литературы и внелитературной реальности; явления литературного быта втягивались в сферу эстетического, тем самым раздвигая и обогащая ее. Объективно именно в этом состояло главное открытие «Арзамаса». Но принцип игры в то же время и ограничивал возможности соприкосновения литературного быта с жизненной эмпирией. Начавшаяся со вступлением в «Арзамас» будущих декабристов (Н. И. Тургенева, М. Ф. Орлова) политизация общества привела к его распаду (по словам Жуковского, «Арзамас ... умер сам собой, когда захотел быть серьезным»1).

Наибольшей близостью к идеям декабризма была отмечена деятельность так называемой «Ученой республики» — «Вольного общества любителей российской словесности» (1816—1825). Основанное в 1816 году группой малоизвестных литераторов общество под влиянием руководителя — поэта Ф. Н. Глинки — обрело гражданственную направленность, консолидировало усилия передовых общественных сил. Членами «Ученой республики» были как будущие декабристы (братья Н. А. и А. А. Бестужевы, В. К. Кюхельбекер, К. Ф. Рылеев), так и литераторы их круга (А. С. Грибоедов, Е. А. Баратынский, А. А. Дельвиг, О. М. Сомов и др.). В основе этого сближения лежало не столько единство эстетической платформы (даже внутри собственно декабристского круга такого единства не было), сколько идеологическая близость участников и ряд вытекавших из нее общих установок — на идею национальной самобытности русской литературы, интерес к историко-патриотической теме, русскому фольклору[10] [11].

Перечисленные общества, конечно, далеко не исчерпывают картины литературной жизни первой четверти XIX в., но по ним можно судить о том, насколько многогранной она была, каким разнообразием интересов отличалась. Атмосфера сотворчества и соревновательности, возможность публичного обсуждения актуальных общественно-политических тем и эстетических вопросов превратили литературные общества в значимый фактор культурной жизни Александровской эпохи.

1800-е — первая половина 1820-х гг. стали также временем расцвета литературных салонов, преимущественно петербургских (именно в столице концентрируются в это время ведущие литературные силы эпохи;

сюда переезжают из Москвы Карамзин, Жуковский, братья Тургеневы, Вяземский, юный Пушкин). Среди наиболее значительных в литературном отношении явлений этого времени — салоны Олениных, Карамзиных, Воейковых, С. Д. Пономаревой. Русский литературный салон отнюдь не был повторением французского салона эпох Рококо или Просвещения. Он решал задачи, значимые именно для русской культуры началаXIX в., совмещавшей черты сразу нескольких эстетических направлений — сентиментализма, ампира, преромантизма. Так, салон становился своеобразной «лабораторией» вкуса и литературного языка, местом общественной апробации выработанного писателем «слога». Более того, салонная культура утверждала не только определенные интеллектуальные и эстетические интересы, но и ценности духовноэтического характера, создавая атмосферу демократизма, внутренней свободы и самоуважения, которые становились неотъемлемыми составляющими писательского самосознания. Салон формировал личность особого склада, основывавшую свое «самостоянье» на причастности к культурным традициям русского дворянства.

В сравнении с литературными обществами, для участников которых были в целом характерны творческая близость и наличие общей эстетической платформы, литературный салон отличался большей пестротой вкусов и хаотичностью эстетических интересов, составляя середину между сугубо литературными объединениями и формами светского общежития[12]. Равновесие двух начал — стремления к сохранению «своего», избранного круга и к открытости вовне — могло сложиться лишь в условиях расцвета дворянской культуры начала XIX в. с присущей ей атмосферой общественного диалога и сотворчества. Позднее, уже в последекабрьское время, исключительное значение приобрели салоны Е. А. и С. Н. Карамзиных, Дельвигов, Одоевских, 3. А. Волконской, Е. П. Ростопчиной, А. О. Смирновой-Россет, А. П. Елагиной. Однако как массовое явление феномен литературного салона начинает угасать; эпоха 1840-х выдвигает на первый план другие формы социокультурного взаимодействия.

Отдельную и очень важную сферу общественно-литературной жизни составляла театральная культура. Прежде всего, театр был единственным в своем роде местом, предполагавшим возможность (и неизбежность) разнообразных социальных контактов1. Вполне понятная разность эстетических реакций зрителей лож, кресел, партера или райка обостряла, динамизировала отношения как в самом зрительном зале, так и между последним и сценой. Во-вторых, высокой интенсивностью отличалась околотеатральная жизнь, предполагавшая целый диапазон форм взаимодействия актеров, писателей, постановщиков спектаклей, зрителей — от обычного противостояния театральных «партий» до оформленных объединений (литературно-театральное общество «Зеленая лампа»[13] [14], собрания на «чердаке» драматурга А. А. Шаховского). Наконец, само пространство театра воспринималось как знаковое, связанное с особым, «театральным», поведением. Не только сцена, но и зрительный зал могли быть использованы в качестве сценической площадки. Поведение завзятых театралов часто включало в себя момент зрелищности, предполагало большую свободу проявлений, нежели нормы поведения в свете. Благодаря этому театр мог восприниматься уже не как пространство повышенной условности, но как сфера естественных чувств и реакций: «...широко распространенные в дворянском быту начала XIX века любительские спектакли и домашние театры, как и приобщение к профессиональному театру, воспринимались как уход из мира условной и неискренней жизни „света“ в мир подлинных чувств и непосредственности»[15]. В пушкинскую эпоху театрализация выходит за рамки непосредственно театра, проникает в разные сферы культурного бытия, посредничает между литературой и жизнью: «Театр вторгся в жизнь, активно перестраивая бытовое поведение людей. Монолог проникает в письмо, дневник и бытовую речь. То, что вчера показалось бы напыщенным и смешным, поскольку приписано было лишь сфере театрального пространства, становится нормой бытовой речи и бытового поведения»[16].

Социокультурные явления, о которых шла речь выше, по самой своей природе связаны с литературой и литературным бытом. Однако и другие формы общественной жизни Александровской эпохи характеризовались высокой мерой литературных интересов. Не только в университетской аудитории, но и в светской гостиной, гвардейской казарме литература была предметом чтения, обсуждения и творчества. Ориентация на литературные образцы проникала также в сферы частного, интимного, бытового общения (дружеское или любовное письмо, записки, дневник). Литературоцентричность — отличительное свойство русской культуры первой трети XIX в. Эта особенность определялась целым рядом факторов.

Подобно тому, как это происходило в Европе, в русской культуре первая треть XIX в. стала временем значительного сдвига, подготовленного в ходе предшествующего исторического и культурного развития. Одним из его проявлений было внесение начал самосознания и рефлексии во все сферы духовно-познавательной и творческой деятельности. Параллельно и взаимосвязанно развертывались процессы познания личности, становления национального самосознания и авторефлексии культуры. Из всех видов искусства именно литература (как искусство слова) в наибольшей степени могла ответить на эти потребности.

Широкое распространение литературных занятий и интересов в русском обществе стало возможным благодаря существованию небольшого, но исключительно активного культурного слоя — дворянской интеллигенции. Ее самосознание формировалось несколькими поколениями «непоротых» дворян, свободных от прагматической заинтересованности в государственной службе1. Здесь уместно вспомнить характеристику русских писателей, данную Пушкиным в 1825 г. в письме к А. А. Бестужеву: «Так! мы можем праведно гордиться: наша словесность, уступая другим в роскоши талантов, тем пред ними отличается, что не носит на себе печати рабского унижения. Наши таланты благородны, независимы. <...> Причина ясна. У нас писатели взяты из высшего класса общества. Аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием»[17] [18]. Чувство собственного достоинства и внутренняя свобода, столь ценимые Пушкиным, конечно, значительно отличались от не знающего границ произвола, характерного для барстваXVIII в., так же как просвещенность и свободомыслие соединялись в мировоззрении дворянской интеллигенции Александровской эпохи не с цинизмом и скептицизмом XVIII столетия, а с пафосом преобразований и идеей подвижничества. Социальная, политическая, культурная активность этого слоя русского дворянства давала о себе знать и позднее, когда союз с властью обнаружил свою иллюзорность.

В рамках этой ценностной модели занятия литературой обретали общественную значимость даже в том случае, когда она не рассматривалась как прямой проводник политических идей. Примечательно, что ни острая литературная полемика, ни резкая поляризация общественно- политических сил в конце 1810-х — первой половине 1820-х гг. не породили дихотомии «чистого» и «гражданского» искусства (как это будет в конце 1850-х — начале 1860-х). Характерно высказывание далекого от радикализма декабристских воззрений на поэзию Жуковского: «Писатель, уважающий свое звание, есть также полезный слуга своего отечества, как и воин, его защищающий, как и судья, блюститель закона»1.

Размывание границ между собственно литературной и общественной сферами было обусловлено и тем специфическим пониманием творческой одаренности, которое утверждалось романтической культурой. По удачной формулировке В. Э. Вацуро, «в эстетическом сознании человека пушкинского времени умение понимать великого художника и сопереживать ему — это есть первый признак настоящего поэта, настоящего художника»[19] [20], т.е. речь о том, что художественная одаренность может проявлять себя не только в «сочинительстве», но и в восприятии произведения искусства (в частности, в чтении). По сути это означало снятие четких границ между писателями и поэтами и дилетантами, а значит — отсутствие самих понятий литературного дилетанта (его заменяло понятие графомана) и автора-профессионала (при этом, безусловно, существовала иерархия, представление о «первостепенных» авторах и их эпигонах и т.д.).

Эта концепция творчества в полной мере соответствовала характеру общественно-литературной жизни начала XIX века и особенностям литературного быта (его салонно-кружковой форме). Но она не утратила своей актуальности и позднее, в иной общественно-политической ситуации, когда прямой диалог общественных сил, их культурное сотрудничество стали уже невозможны.

В последекабрьское время литература «... оказалась универсальной формой общественного самосознания, она совмещала собственно эстетические цели с задачами, обычно входившими в компетенцию иных форм культуры»[21], поэтому включенность читателя в литературный процесс стало возможным рассматривать и в социально-философском ключе — как едва ли не единственную форму гражданского существования. В начале 1830-х годов И. В. Киреевский писал: «Меж тем как в других государствах дела государственные, поглощая все умы, служат главным мерилом их просвещения, у нас неусыпные попечения прозорливого правительства избавляют частных людей от необходимости заниматься политикой, и таким образом единственным указателем нашего умственного развития остается литература. Вот почему в России следовать заходом словесности необходимо не только для литераторов, но и для каждого гражданина, желающего иметь какое-нибудь понятие о нравственном состоянии своего отечества»1 (курсив мой. — Прим. авт. С. Ш.).

Сказанное выше во многом объясняет то исключительное место, которое заняла литература в идеологической и культурной жизни первой трети XIX в. Русский писатель-дворянин допушкинского времени чаще всего находился на государственной службе; занятия литературой (в большинстве случаев) воспринимались как относящиеся к сфере частной жизни. В пушкинскую эпоху возрастают значимость и общественный престиж литературы, литературная известность открывает доступ в общество (так было, например, с Жуковским и Гоголем). Но для этого в общественном сознании первой четверти века должен был утвердиться высокий общественный статус писателя, который, как видно из цитированного письма Пушкина к Бестужеву, основывался на независимости и равенстве происхождения; писатель не должен был восприниматься как наемное или покровительствуемое лицо. Естественно, что литература, создававшаяся «для немногих», не могла рассматриваться как средство коммерческого успеха[22] [23]. Если то или иное издание приносило материальную прибыль, то основная ее часть поступала в распоряжение издателей, книгопродавцев. Такая практика предполагала неразвитость правовых отношений в издательской сфере: не было понятия литературной собственности, никак не регламентировалась степень вмешательства редактора, журналиста или издателя в публикуемый текст. Укрепление писательского авторитета в обществе, новое понимание авторства, включавшее представление об индивидуальном и ненормативном характере творчества, — все это подготовило почву для профессионализации литературного труда в России.

Рубеж 1820-х — 1830-х годов стал началом значительных перемен в понимании литературы, ее статуса, места в ряду других социальных практик. Одной из важных составляющих этого процесса была демократизация читательской среды. «Период салонного и кружкового бытования литературы кончается, и в свои права вступают законы книжного рынка»1. В общественном сознании коммерциализация литературы получала неоднозначную оценку. С одной стороны, она воспринималась как приобщение к «европейским» началам правовой регламентации и порядка. Формировалось представление об авторском праве, ограничивался редакторско-издательский произвол, что в итоге улучшало качество изданий.

С другой стороны — профессионализация писательского труда могла оцениваться и негативно, как следствие наступления «промышленного», торгового века и буржуазно-денежных отношений в сфере культуры. О неизбежных духовных последствиях этого явления размышляли Баратынский в «Последнем поэте», В. Одоевский в «Городе без имени», Пушкин в «Египетских ночах». Профессионализация литературы повлекла за собой более четкое распределение ролей между всеми субъектами ее «производства» — авторами, критиками, журналистами, издателями, книгопродавцами. Наличие специальных умений, знаний, опыта и гонорарная основа деятельности отличали их и от «потребителя» — широкой публики, — и от «неспециалистов», «дилетантов». Строго говоря, понятие дилетантизма становится вполне применимо к русской литературе именно с 30-х гг. XIX в. Вопреки современным (очевидно негативным) коннотациям этого слова, в эпоху становления профессиональной литературы дилетантизм и проявлял себя, и оценивался неоднозначно. Примечательна роль, которую берут на себя в этот момент некоторые литераторы-непрофессионалы в плане обновления литературных форм. «В 30-е годы, годы автоматизации предшествующих традиций, годы работы над слежалым литературным материалом, „дилетантизм44 получает вдруг колоссальное эволюционное значение. Именно из дилетантизма, из атмосферы „стихотворных записок на полях книг44 выходит новое явление — Тютчев, своими интимными интонациями преобразующий поэтический язык и жанры»[24] [25]. С другой стороны, «дилетантизм» (настоящий или декларируемый) мог выступать в качестве особого «кода» в сфере публичного и делового поведения. Подчеркнутое игнорирование литературного успеха, равнодушие к широкой читательской известности, небрежение о печатной судьбе своих творений становятся знаковыми чертами поведения тех литераторов, которые выступали противниками «торгового направления в литературе» (по формуле С. П. Шевырева). Такое писательское поведение обретало внутреннее обоснование и в общекультурном контексте: литератором, позиционировавшим себя в качестве «непрофессионала», вольно или невольно создавалась отсылка к одной из универсальных оппозиций романтического мышления — противопоставлению художника, чуждого «заботам суетного света», и прагматически ориентированной «толпы». (Понятно, что в рамках этой модели подлинным художником оказывался как раз «дилетант»).

И профессионализация писательского труда, и выдвижение талантливых дилетантов были связаны с притоком в литературу свежих сил. Со второй половины 1830-х — начала 1840-х гг. все более значительную роль в литературно-журнальной сфере стали играть разночинцы. Именно они составили обширный слой литературных «разнорабочих», выполняя наименее квалифицированную и низкооплачиваемую работу (к которой тогда относились, в частности, переводы). Известно, что с тяжелой литературной «поденщины» начинал путь Н. А. Некрасов (он происходил из дворянской семьи, но прошел суровую школу жизни, типичную для разночинца), В. Г. Белинский и многие другие деятели демократической литературы. В отличие от писателей-разночинцев более старшего поколения, как правило, состоявших на государственной службе (часто — научно-преподавательской, как А. Ф. Мерзляков, П. А. Плетнев, М. П. Погодин), разночинные интеллигенты эпохи 1840-х уже имели возможность существовать на литературные гонорары, хотя зачастую, даже завоевав известность, продолжали нуждаться всю жизнь (как уже упомянутый Белинский, Ф. М. и М. М. Достоевские, умерший в больнице для бедных талантливый беллетрист Я. П. Бутков).

По своему культурно-психологическому складу представители разночинной интеллигенции заметно отличались от дворянской культурной элиты. Нередко, сравнявшись с последней в уровне образованности (что достигалось многолетним упорным самообразованием), писатель- разночинец мучительно переживал чувства социальной ущербности и раздвоенности, испытывал дискомфорт от несовпадения различных «ролей» — «властителя дум», культурного подвижника, «маленького человека», коммерсанта от литературы. Освоив вершины дворянской культуры, разночинцы не могли принять самосознания, которое она несла. В 1840-е гг. начинается выработка разночинной идеологии, в которой свое место займут представления о писателе и литературном труде. Наиболее отчетливо результаты этого процесса воплотятся уже во второй половине века — в эпохе 60-х и деятельности шестидесятников.

Социокультурные процессы, о которых шла речь выше — развитие книжного рынка, демократизация писательской и читательской среды, формирование отдельных литературных профессий, — обнаруживают взаимосвязь с общекультурными изменениями, совершавшимися в 40-е гг. XIX века. Романтическая философия искусства, романтическая историософия, спекулятивная философия и другие ответвления романтической мысли постепенно уступали место так называемому позитивному знанию — установке на опытное, эмпирическое исследование конкретных форм реальности.

Важные изменения произошли и в сфере философской эстетики. Вторая половина 1830-х — 1840-е гг. стали рубежом, обозначившим переворот в понимании самой природы искусства слова, центрального для него соотношения «литературное произведение — жизнь». Применительно к литературной продукции массового уровня требования истинности и соответствия действительной жизни зачастую приводили к стремлению «преодолеть» литературность как таковую, освободить слово от тех смысловых напластований, которые создает литературная традиция и которые имеют отношение именно к категории «художественного». Причины этого явления связаны как с общекультурными изменениями (в частности — с распространением уже упоминавшегося позитивизма), так и с конкретными историко-литературными факторами. Вульгаризация, шаблонизация романтизма, характерная для массовой литературы второй половины 1830-х гг., на следующем витке литературной эволюции не могла не привести так называемую натуральную школу к резкому отталкиванию от всего, связанного с романтической традицией. «Борьба с романтизмом отливалась в форму борьбы с литературностью литературы. Слово „искусство" начинало осознаваться в семантической связи со словом „искусственность"»[26], поэтому литература натуральной школы, упрочивая возникший в предшествующий период интерес к действительности, стремилась утвердить свое видение реальности и методов ее познания. По точной формулировке В. М. Марковича, «1840-е годы — одна из нередких в истории русского реализма эпох, когда рационально-аналитическая мысль участвовала в процессе художественного познания как относительно обособленное начало, не сливаясь до конца с конкретно-чувственной формой образного мышления. Новая литература утверждалась как демонстративно „не поэтическая", максимально близкая к формам научного, публицистического и обыденно-бытового сознания <...> Только аналитический подход (схематизирующий и проблемно-дискуссионный) мог объединить и организовать разнородные пласты жизненного материала в рамках искусства, ограничившего себя задачами обобщения на строго эмпирической основе»[27]. «Прорыв» в плоскость жизненной эмпирии, который осуществила русская литература 1840-х гг., стал важной частью общеевропейского движения к обновлению искусства, сближению его с потребностями быстро меняющегося общества. Однако в «чистом» виде натурализм в России (в отличие, например, от Франции) выразился кратковременно — к середине XIX в. натуральная школа исчерпала свои возможности, а начинавшие в рамках натурализма писатели каждый по-своему перестраивали его принципы, вырабатывая собственную реалистическую поэтику.

К тому же времени относится и появление самого термина реализм. Впервые он прозвучал в статье П. В. Анненкова «Заметки о русской литературе 1848 года», опубликованной в первом номере журнала «Современник» за 1849 г. Завуалированно ссылаясь на критическое творчество Белинского, Анненков протестовал против излишне узкой трактовки реалистических принципов, приводящей к тиражированию избитых типажей и подмене глубокого исследования жизни простым воспроизведением мелочных подробностей быта (получившим у него название «псевдореализм»). Анненков отвергает свойственную последнему установку на буквальное копирование действительности и как бы возвращает реализму его изначальную интенцию: подлинная художественность не нуждается в «списывании с натуры», так как стремится к глубинному проникновению в первоосновы жизни и человеческой души. В рамках этой двойной задачи, по сути, и будут развиваться авторские системы критического реализма второй половины XIX в. В центре его внимания окажутся разные измерения человеческой личности: типическое, т.е. характер, объективно обусловленный законами окружающего мира (психологическими, историческими, идеологическими, социальными, бытовыми, биологическими факторами), и «внутренний человек», не равный самому себе, не совпадающий со своими жизненными ролями, литературными типами, психологическими детерминантами; человек, не только формируемый извне, но и воздействующий на внешний мир творческим, духовным началом.

Разнородное и противоречивое в цельном, единство и взаимосвязь противоположного — принцип создания художественного характера в литературе развитого реализма. Характер становится одновременно и результатом, и инструментом эстетического познания. «Принцип превращения искусства — в зеркало для самонаблюдения, с одной стороны, и в научный социально-психологический анализ — с другой, завершает эволюцию русского реализма середины XIX века от дневника и лирической поэзии к роману и широким историко-эпическим полотнам»1. Пережив момент сближения с формами научно-публицистического мышления, литература середины века выходила к постановке новых задач, решение которых было возможно лишь на эстетической почве — поэтому литературоцентризм, свойственный русской культуре первой половины века, в полной мере обнаружил себя и в дальнейшем ее развитии.

Могло бы показаться, что литература 1840-х гг., с ее ориентацией на внеэстетические формы мышления и познания действительности, выпадает из описанного выше контекста. Однако в действительности мы видим иное: литературоцентризм проявляет себя в это время в расцвете русской исторической и философской публицистики. Последняя в течение полутора-двух десятилетий берет на себя те задачи жизне- строительства, о которых говорилось выше в связи с «теургическим беспокойством» русской культуры. Центральным содержательным моментом этого взлета публицистической мысли стала полемика западников и славянофилов. Совсем не случайно главными представителями обоих течений были люди, так или иначе связанные с литературой. К наиболее значительным представителям западнической мысли можно отнести публицистов и литераторов П. Я. Чаадаева, А. И. Герцена, Н. П. Огарева, В. Г. Белинского, Н. X. Кетчера, В. П. Боткина, историков Т. Н. Грановского, К. Д. Кавелина, правоведа Б. Н. Чичерина. Основу славянофильского ядра составили также публицисты, литераторы, критики, поэты, ученые — А. С. Хомяков, братья И. В. и П. В. Киреевские, А. И. Кошелев, братья К. С. и И. С. Аксаковы, Ю. Ф. Самарин.

Потенциал распадения русской мысли на два непримиримых течения обнаружился уже в 1830-е гг. В центре внимания оказалось, прежде всего, отношение к русской истории. Публикация первого «Философического письма» Петра Яковлевича Чаадаева (1794—1856)[28] [29], где высказывалась мысль о бесперспективности исторического пути и бесплодности национальной идеи, вызвала ожесточенные споры в обществе. В написанной несколькими годами позже (но опубликованной ранее «Философического письма») статье «Девятнадцатый век» один из наиболее ярких публицистов последекабрьского времени — И. В. Киреевский — также высказывал мысль об особом, отдельном от европейского, историческом и культурном пути России. Однако, отдавая должное западному Просвещению, Киреевский оценивал представление о специфичности русского духовного развития позитивно, в свете вызревавшей в русской историософии идеи мессианской роли России.

Для русских европейцев1 этот вопрос был не только вопросом внешнего характера — о приоритете тех или иных культурных оснований, влияний, но в гораздо большей степени — внутренней проблемой соотношения исконного и европейского духовных начал как составляющих русской дворянской (но не общенародной) культуры. Мысль о пагубности отрыва высшего сословия от народной жизни высказывалась в 1830-е гг. не только будущими славянофилами. (Например, она служила основанием в рассуждениях о народности в литературе у Белинского).

Таким образом, на протяжении 1830-х годов постепенно уяснялись, конкретизировались основные компоненты идейных построений следующего десятилетия. Западническая и славянофильская концепции вызревали в одной и той же духовно-интеллектуальной среде, в обстановке близких дружеских и творческих контактов будущих идейных противников. Обострение противоречий как в европейском мире, так и внутренних противоречий русской жизни в 1840-е гг. побуждало русских мыслителей четче, завершеннее (но при этом и более односторонне) определять свою позицию, полемически заострять ее, что нередко приводило к разрыву личных отношений не только между представителями разных направлений, но и внутри одного «лагеря».

Толчком к идейному размежеванию стало появление двух статей, означивших начатки славянофильской[30] [31] концепции — «О старом и новом» А. С. Хомякова и «В ответ А. С. Хомякову» И. В. Киреевского[32]. Автор первой из них, намечая пути ответа на вопрос, «что лучше, старая или новая Россия»1, предлагал учитывать не только сухой исторический «остаток» совершившихся преобразований, но и их нравственный итог. В древнем патриархальном быте России Хомяков акцентировал «те человеческие начала, которые для Запада остались тайными», — «закон справедливости и любви взаимной»[33] [34], внутреннюю чистоту церковной жизни. Подхватывая эти мысли, Киреевский пересматривал свое отношение к европейской культуре, прослеживая взаимосвязь различных проявлений западной ментальности, среди которых он особенно выделил торжество «рационализма над Преданием, внешней разумности над внутренним духовным разумом»[35] и — на уровне организации социальной жизни — перевес «материальной силы», разрозненных и частных интересов граждан над всеобщими целями и интересами[36]. В представлении обоих авторов, патриархальная русская жизнь, тяготеющая к живому чувству, в большей степени сумела сохранить верность духовным основаниям христианства. При этом в обеих статьях делалась попытка наметить пути взаимообогащающего синтеза европейского и русского начал.

Таким образом, первоначально в центр дискуссии были выдвинуты два вопроса: оценка культурного наследия допетровской Руси и вопрос

0 том, каково будет взаимодействие России и Европы на современном этапе.

«Самой острой... оказалась полемика об исторических формах русской жизни, поскольку она непосредственно выходила к вопросу об основных свойствах „русской природы44»[37]. Если, как полагали славянофилы, патриархальное мироустройство основывалось на особых, отличных от западных, духовных и ментальных началах, то применимы ли к русскому человеку и обществу в целом те же законы развития, через которые прошла западная цивилизация? Признавая успехи последней, славянофилы отказывались рассматривать выработанные ею критерии развития как абсолютные, универсальные, на чем, в свою очередь, настаивали западники. В получившем широкую известность зальцбруннском письме Белинского к Гоголю (1847), ставшем своеобразным символом веры западников, утверждалось, что «<...> Россия видит свое спасение ... в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди... не молитвы... а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства... права и законы, сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью<...>»1. Цивилизация, просвещение, достоинство личности, права и законы — все это ключевые для западников понятия, критерии, которыми поверяется для них историческое развитие любой нации, поэтому и люди, принадлежащие к разным культурным общностям с разным историческим опытом, мыслятся ими как единые в своей духовной, психологической, интеллектуальной основе[38] [39].

Строя свое представление о национальном характере, полемизирующие стороны в каких-то моментах вступали в непримиримое противоречие (так, Белинский утверждал, что русский народ — «по натуре своей глубоко атеистический народ»[40], славянофилы же исходили из убеждения в его глубочайшей религиозности), а в чем-то их суждения совпадали (например, в признании смирения и терпения ярчайшими проявлениями национального характера), но служили основанием для различных оценок и выводов. Подобно этому, и другие аспекты полемики — оценка роли Петра I в русской истории, проблема государственного устройства «древней и новой» России, проблема личности, идея народности, вопрос об общинном быте, вопрос о западном и восточном христианстве, идея особой миссии России в европейской культурной истории — по ходу ее развертывания высвечивали сложность соотношения славянофильских и западнических воззрений, не только их взаимоотталкивание, но и взаимопересечение. И то, и другое было вызвано объективными, исторически обусловленными противоречиями русской жизни, поэтому не будет преувеличением сказать, что особый склад русской философско-публицистической мысли второй трети XIX в. равно находил выражение и в «русском воззрении» славянофилов, и в западничестве их противников. Широко известна формула Герцена: «Да, мы были противниками их, но очень странными: у нас была одна любовь, но не одинокая. <...> И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно»1. «Пожалуй, именно Герцен высветил в борьбе идей, развернувшихся в 40-е годы в России, стоящую за ними неразрешимость многих исторических коллизий. В этом смысле 40-е годы — может быть, самый катаклитический момент в русской истории. <...> Разлом русской идеологии приходится именно на это время»[41] [42].

По мере своего углубления полемика распространялась за пределы московских салонов и кружков, выплескивалась на страницы печатных изданий. В 1841 году был основан журнал М. П. Погодина «Москвитянин». Хотя редактор и его ближайший сотрудник С. П. Шевырёв тяготели к официальной народности, славянофилы, испытывавшие потребность в печатном органе, пытались принять участие в издании. После разрыва с «Москвитянином» старшие славянофилы (Киреевские, Хомяков, Кошелев) и младшее поколение (Самарин, Аксаковы) сгруппировались вокруг «Московского сборника». Не имея постоянной печатной трибуны, славянофилы осознавали свою оторванность от широкой аудитории, что затрудняло распространение их воззрений, достигших во второй половине 1840-х гг. своего полного развития.

Главным печатным органом западников с 1839-го до середины 1840- х гг. был журнал «Отечественные записки», где сотрудничали Белинский, Герцен, Огарев, Грановский и др. Позднее они объединились вокруг журнала «Современник», идейным руководителем которого стал Белинский.

Полемика захватывала и университетские аудитории. Публичные лекции по западноевропейской истории, прочитанные Т. Н. Грановским в 1843—1844 гг. в Московском университете, стали общественным событием. Прочитанные тогда же лекции его оппонента Шевырёва, посвященные истории русской и всемирной поэзии, не имели такого успеха. Осознание сложности затронутых в полемике вопросов побуждало обе стороны оттачивать аргументацию, перемещать ее из плоскости чистой публицистики в научную, что стимулировало появление специальных работ в разных областях гуманитарного знания — русской и европейской истории, гражданского права, бытовой культуры, фольклора, истории литературы.

Наконец, полемика нашла широкое отражение в сфере художественной литературы и критики. Писатели натуральной школы, стремившиеся к публицистической заостренности своего слова, напрямую подхватили некоторые ее темы. Но и при отсутствии прямых перекличек она, так или иначе, определяла угол зрения, избираемый автором в подаче материала. Прямое изображение западников и славянофилов как людей определенного культурно-психологического склада относится к середине 1840-х гг. — времени окончательного их размежевания и оформления концепций. Самые интересные попытки этого рода были предприняты В. А. Соллогубом в повести «Тарантас» (отд. изд. — 1845) и А. И. Герценом в «Сороке-воровке» (1846, изд. в 1848).

С другой стороны, и явления литературного ряда подвергались суду, интерпретировались в зависимости от западнических или славянофильских воззрений критиков. Западники в целом приветствовали появление натуральной школы, которая ценилась ими за критицизм, за разоблачительный пафос по отношению к действительности. Славянофилы же пытались ограничить разрушительное, как это им виделось, влияние натурализма1 поисками положительного начала[43] [44]. В сущности, и те, и другие хотели видеть в литературе не простую функцию копирования действительности, но средство ее познания, осмысления и воздействия на нее; несогласие рождалось не столько в общетеоретической сфере, сколько в оценке конкретных литературных явлений. Особенно это касалось изображения народной жизни и быта (так, резкую оценку славянофила Самарина вызвала повесть Д. В. Григоровича «Деревня» (1846), горячо поддержанная Белинским).

Полемика западников и славянофилов вобрала в себя наиболее болезненные, острые вопросы общественной жизни середины века. Во второй половине 1850-х гг. она начала затухать, постепенно сменяясь другими формами идейного противостояния различных общественных сил.

Контрольные вопросы и задания

  • 1. «...Повседневная жизнь ориентированного на Запад дворянина эстетизировалась, а ее содержание и формы переносились в литературу» (Тодд III. У.-М. Литература и общество в эпоху Пушкина. СПб., 1996. С. 12). Как Вы полагаете, какой период литературного развития в России характеризует исследователь? Приведите свои примеры, подтверждающие сделанное У.-М. Тоддом наблюдение.
  • 2. Сопоставьте точки зрения на полемику «Арзамаса» и «Беседы» в следующих трудах исследователей: 1) Вацуро В. Э. В преддверии пушкинской эпохи // «Арзамас» : сб. в 2 кн. / под ред. В. Э. Вацуро и А. Л. Осповата. М., 1994. С. 5—27; 2) Гаспаров Б. М. Поэтический язык Пушкина как факт истории русского литературного языка. СПб., 1999. С. 21—76. На каких аспектах полемики акцентирует внимание каждый из исследователей? В чем сложность ее оценки в историко-литературной перспективе?
  • 3. Поразмышляйте, как особый статус литературы и писателя в России связан с процессом секуляризации русской культуры.
  • 4. Какие факторы привели к развитию русской литературной критики в 1830-е годы?
  • 5. «Прежде всего, это просветительский культ разума, знаний, науки; стремление в противовес идеалистическому провидению найти строгие объективные законы общественного развития; попытка <...> отказаться от поисков „первопричин44; <...> любовь и внимание к естественным наукам, к математике; проповедь опытных знаний <...>» (Егоров Б. Ф. Очерки по истории русской культуры XIX века// Из истории русской культуры. Т. V(XIX век). М„ 1996. С. 209).

Подумайте, какое философское течение характеризует исследователь. Когда оно обрело популярность в России? Какое воздействие на литературу оказало?

6. Как в идейных построениях западников и славянофилов обнаруживает себя утопическая установка мысли, характерная для деятелей русской культуры?

  • [1] Известная формула А. С. Пушкина из стихотворения «Послание цензору» (1822).
  • [2] «Мрачное семилетие» — «эпоха цензурного террора», введенного с 1848 года, времениначала европейских революций.
  • [3] Вяземский П. А. Поли. собр. соч.: В 12 т. СПб., 1882. Т. 7. С. 399.
  • [4] Общество просуществовало до осени 1801 года.
  • [5] Одно из ключевых понятий художественной философии И.-Ф. Шиллера и близкихк нему писателей немецкого преромантизма.
  • [6] Гинзбург Л. Я. О лирике. М., 1997. С. 186.
  • [7] Иезуитова Р. В. Литературные объединения и журналы первой четверти XIX в. // История русской литературы. В 4 т. Л., 1980—1983. Т. 2. От сентиментализма к романтизмуи реализм. С. 41.
  • [8] См. об этом: Тынянов Ю. Н. Архаисты и Пушкин // Ю. Н. Тынянов. История литературы. Критика. СПб., 2001. С. 9—132; Гиллельсон М. И. Молодой Пушкин и арзамасскоебратство. Л., 1974. С. 141—222; Вацуро В. Э. В преддверии пушкинской эпохи // «Арзамас» :сб. в 2 кн. / под ред. В. Э. Вацуро и А. Л. Осповата. М., 1994. С. 5—27.
  • [9] Подробнее см.: Гаспаров Б. М. Поэтический язык Пушкина как факт истории русскоголитературного языка. СПб., 1999. С. 25—45.
  • [10] «Арзамас» : сб. в 2 кн. / под ред. В. Э. Вацуро и А. Л. Осповата. М., 1994. С. 25.
  • [11] О деятельности этого общества см.: Базанов В. Г. Ученая республика. М.; Л., 1964.
  • [12] Об отдельных салонах пушкинской поры см:. Аронсон М., Рейсер С. Литературные кружки и салоны. СПб., 2001; Тимофеев Л. В. В кругу друзей и муз. Дом А. Н. Оленина. Л.,1983; Вацуро В. Э. С. Д. П.: Из истории литературного быта пушкинской эпохи. М., 1989;Турьян М. А. «Странная моя судьба...» О жизни В. Ф. Одоевского. М., 1991. С. 180—187,350-352.
  • [13] По более поздней характеристике Гоголя, «Театр, концерт — вот те пункты, где сталкиваются классы петербургских обществ и имеют время вдоволь насмотреться друг на друга»// Н. В. Гоголь. Поли. собр. соч. В 14 т. М.; Л, 1937—1952. Т. 8. С. 180.
  • [14] О «Зеленой лампе» см.: Кузьмина Л. И. «Горишь ли ты, лампада наша?»//Петербургскиевстречи Пушкина. Л., 1987. С. 147—169; Лотман Ю. М. Пушкин. Биография писателя.Статьи и заметки. «Евгений Онегин». Комментарии. СПб., 2003. С. 51—52.
  • [15] Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII —начало XIX века). СПб., 1994. С. 190.
  • [16] Там же. С. 183.
  • [17] Как известно, согласно «Указу о вольности дворянской», изданному в 1762 г. Петром III,дворяне освобождались от службы, обязательной для них с петровских времен. В соответствии с «Жалованной грамотой» 1785 г. Екатерины II к дворянам не могло быть применено телесное наказание.
  • [18] Пушкин А. С. Собр. соч.: В Ют. М., 1959—1962. Т. 9. С. 159—160.
  • [19] Иезуитова Р. В. Литературные объединения. С. 38—39.
  • [20] Вацуро В. Э. О Моцарте и Сальери // Русский язык. 2001. № 5. С. 5.
  • [21] Маркович В. М. Тема искусства в русской прозе эпохи романтизма // Искусство и художник в русской прозе первой половины XIX века. Л., 1989. С. 5.
  • [22] Киреевский И. В. Обозрение русской словесности за 1831 год//И. В. Киреевский. Поли,собр. соч. М., 1911. Т. 2. С. 41.
  • [23] Такая невозможность подкреплялась и традиционным взглядом на духовные основаниятворчества: «...в русской литературе господствовало понятие о том, что поэзия — подарокбогов, а не труд, и получать за нее денежное вознаграждение унизительно для поэта»{Лотман Ю. М. Пушкин. С. 71).
  • [24] Потапова Г. Е. «Все приятели кричали, кричали...» (Литературная репутация Пушкинаи эволюция представлений о славе в 1820—1830-е годы) //Легенды и мифы о Пушкине.СПб., 1995. С. 138.
  • [25] Тынянов Ю. Н. О литературной эволюции // Ю. Н. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 270.
  • [26] Лотман Ю. М. «Человек, каких много» и «исключительная личность» (к типологиирусского реализма первой половины XIX в.) // Из истории русской культуры.Т. V. (XIX в.).М„ 1996. С. 447.
  • [27] Маркович В. М. Роман Тургенева «Рудин» и традиции натуральной школы // Русскаялитература. 1981. № 2. С. 114.
  • [28] Из истории русской культуры. М., 1996. С. 449.
  • [29] Созданное в 1828 г., оно было опубликовано в журнале «Телескоп» в 1836-м (Т. 34. № 15).
  • [30] Русский европеец — культурно-психологический склад, характерный для образованнойчасти дворянства преимущественно послепетровского времени; предполагает соединение европейской просвещенности с чисто русскими чертами сознания и поведения.Подробнее об этом см.: Кантор В. К. Феномен русского европейца: Культурфилософскиеочерки. М., 1999; Кантор В. К. Русский европеец как явление культуры: Философско-исторический анализ. М., 2001.
  • [31] Слово «славянофил» еще в начале века изобрел поэт К. Н. Батюшков, ироническихарактеризуя позицию «Беседы...» и ее главы А. С. Шишкова. Славянофилы 1840-х гг.не считали его удачным, предпочитая определять свое воззрение как «православно-словенское» или «славяно-христианское».
  • [32] Статьи Хомякова и Киреевского, не предназначавшиеся для печати и распространявшиеся в списках, обсуждались в московских салонах зимой 1838—1839 гг.
  • [33] Хомяков Л. С., Киреевский И. В. Избранные сочинения. М., 2010. С. 38.
  • [34] Там же. С. 49, 50.
  • [35] Там же. С. 339.
  • [36] Там же. С. 343.
  • [37] Анненкова Е. И. Аксаковы. СПб., 1998. С. 120.
  • [38] Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М.; Л., 1953—1959. Т. 10. С. 213.
  • [39] Своей статье <Россия до Петра Великого> (1841), означившей один из этапов полемики,Белинский предпослал эпиграф из «Писем русского путешественника» Н. М. Карамзина:«Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами.Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских; и что англичане или немцыизобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!» (Белинский В. Г. Поли,собр. соч. Т. 5. С. 91).
  • [40] Белинский В. Г. Указ. соч. Т. 10. С. 215.
  • [41] Герцен А. И. Былое и думы : в 3 т. М.; Л., 1932. Т. 1. С. 463.
  • [42] Анненкова Е. И. Аксаковы. С. 118.
  • [43] Ю. Ф. Самарин так характеризовал принципы натурализма: «карикатура и клеветана действительность, понятая как исправительное средство» (Самарин Ю. Ф. Избранныетруды. М., 2010. С. 330).
  • [44] При этом некоторые из них (например, И. С. Аксаков) использовали элементы поэтикинатуральной школы в своих произведениях, но придавали им новый, желательный смысл.
 
Посмотреть оригинал
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 
Популярные страницы