МИФОДИЗАЙН ТЕРРОРА

Деятельность по созданию мифов получила сегодня название мифодизайн[1] и представляет собой социокультурную технологию по проектированию современных мифов (воссоздание универсальных мифологических образов и сюжетов) как сообщений, построенных по законам построения мифов, доверительно воспринимаемых социальными субъектами в качестве реальности их жизненного мира, благодаря использованию архетипических и других мифологических структур и их распространению по каналам массовой коммуникации.

По мнению М. Маклюэна, массовые коммуникации формируют общественное мнение, активно занимаясь мифологизацией массового сознания[2]. Миф становится ложной мобилизирующей системой, искусственно «вписывающей» массы в социальную реальность, создавая при этом у массового потребителя иллюзии комфорта и истинности: коммуникативные технологии воздействует на культурно-информационное пространство, мифологизируя его, т.е. искажая реальность, превращая его в объект политических и идеологических манипуляций.

Р. Барт выделяет основные элементы мифологической коммуникации, среди которых следует различать: прививку, изъятие из истории, тождество, тавтологию, нинизм, квантификацию качества, констатацию[3].

Рассмотрим организацию мифологической коммуникации более детально во взаимосвязи с террористической деятельностью.

В случае прививки (иммунизации) вводимое мини-зло призвано скрыть главное зло, связанное с тем или иным объектом. Русский якобинец П.Н. Ткачев писал, что самодержавная, бесконтрольная, вездесущая и всемогущая власть «царя-батюшки» расстроила и погубила народное благосостояние, довела массу народонаселения до состояния нищенства и хронического голода, водворила во всех отраслях общественного управления систему хищения и всяческих злоупотреблений, вызвала у раба-холопа скотский страх за свою жизнь и личную безопасность. Только освободившись хотя отчасти от этого страха, он в состоянии будет нравственно возродиться, он сознает свои права, сознает всю унизительность своего рабства и сделается способным к активной борьбе со своими тиранами, кровопийцами и эксплуататорами. Для этого необходимо ослабить, расшатать, дезорганизовать силу данной государственной власти лишь одним способом: терроризированием отдельных личностей, воплощающих в себе, в большей или меньшей степени, правительственную власть[4]. В мифологии терроризма, насаждаемой Ткачевым, по сути санкционируется в результате теракта гибель конкретных людей, в том числе и абсолютно посторонних, не принимающих никакого участия в конфликте.

В исламистском терроре под видом причинения ущерба «правоверным», страдающим от господства «поработивших» их «неверных», по сути, санкционируется в результате теракта гибель конкретных людей и абсолютно посторонних, не принимающих участия в конфликте.

История исчезает из мифа, поскольку происходит подчинение существующим сегодня задачам. Миф обладает вневременностью, в мифе история улетучивается, т.е. выполняет сугубо служебную функцию: создавая условно-правдоподобный антураж, она облегчает усвоение мифологического сообщения. Исходя из этого, можно предположить, что миф перекраивает реальность в сознании новообращенного террориста или лица, сочувствующего боевикам, пользуясь разнообразными приемами, схемами и образами, среди которых, например, можно назвать специальные видеопослания с записью казни западных журналистов, захваченных ИГИЛ, транслируемые по всему миру с помощью видеохостинга YouTube.

Тождество трактует обработку нового материала, который попадает в поле зрения: его либо игнорируют, либо превращают в тождественный себе, иного превращают в чистый объект, зрелище. Классик электронного музыкального авангарда К. Штокхаузен назвал на пресс- конференции на Гамбургском музыкальном фестивале 23 сентября 2001 г. взрывы Всемирного торгового центра «величайшими произведениями искусства», а его исполнителей - фанатично преданными своему делу актерами, которыми готовились к своему представлению 10 лет[5]. Заметив реакцию журналистов, Штокхаузен тут же попросил не передавать его слова, но было поздно. Два его концерта на музыкальном фестивале в Гамбурге, были отменены организаторами по просьбе местных властей и спонсоров фестиваля, а самому композитору пришлось уехать из города.

Тавтология как определение объекта через него самого используется, когда не хватает объяснений. Эту «спасительную утрату дара речи» можно проиллюстрировать концепцией создания идеального государства — «исламского халифата», не имеющего никаких конкретных характеристик, кроме объяснения через него самого.

Нинизм («ни то ни се») — две противоположности взвешиваются, но потом обе они все равно отбрасываются. Если выбор представляет затруднение, то сравниваемые величины объявляются разными; неприемлемую реальность отвергают, сводя ее к двум противоположностям, которые уравновешивают друг друга только в той мере, в какой они являются формальными, лишенными своего удельного веса. Так, за предсказываемым злом, например, необходимостью убивать не только не- мусульман, но и мусульман, не желающих участвовать в терроризме, следует уравновешивающее его благо — активный участник террористической войны попадет сразу в рай, одно должно компенсировать другое — «устанавливаемое равновесие парализует любые ценности, жизнь, судьбу и т.д. Выбирать уже не приходится, остается только расписаться в получении».

Квантификация качества — это попытка перевести любое качество к количеству. Так, ХАМАС (Исламское движение сопротивления) его военное крыло — Бригады «Изз ад-Дин аль-Кассам» постоянно предают гласности информацию о том, что за 25 лет своего существования они провели 1117 акций. В терактах погибли 1365 израильтян и 6411 были ранены. По Израилю выпущены 11093 ракеты. 1848 террористов- смертников «принесли себя в жертву», тем самым доказывая свою высокую эффективность и конкурентоспособность по сравнению с другими экстремистскими организациями.

Констатация — это тяготение мифа к пословице, афоризму. Основатель ассоциации «Братьев-мусульман», возникшей в Египте в конце 1920-х г., сельский учитель Хасан аль-Банна разработал исламистское политическое учение, основой которого стал лозунг: «Коран — наша конституция!».

Все мифологические технологии обращаются к мифологическому мышлению и коллективному бессознательному, обеспечивая тем самым легкость и естественность восприятия мифологического сообщения, прогнозируемость и проектируемость реакций от сообщений, т.е. эффективность мифологической коммуникации.

Особую значимость в современной мифологии терроризма приобретает мифология жертвоприношения и мученичества. Человек, избравший путь террориста-смертника, совершает практически невозможный в обычных условиях скачок внутри групповой иерархии, он переходит в число «избранных», которым, в случае успешного завершения миссии уготован рай, где они получат заслуженное вознаграждение.

Тема совместного жертвоприношения здесь очень важна: кровь смертника укрепляет коллективный миф подобно крови жертвенного агнца. Именно поэтому можно считать, что террористы-самоубийцы — ни что иное, как плод коллективного гипноза, суггестивного воздействия группы на себя самое. Отныне каждый его шаг, каждый поступок приобретают огромную важность; он чувствует совершенно новую мотивацию; возрастает самооценка. Шахид уже не принадлежит себе самому, но — всей общине-умме и лично Богу[6].

Человек живет лишь мыслью о предстоящем «подвиге» и своем дальнейшем преображении, однако, эта «отметина смерти» отнюдь не означает, что террорист-самоубийца превращается в подобие зомби, — его функции восприятия не нарушены, отсутствуют расстройства мышления, сохраняются сомнения и страхи, а также возможности вступать в коммуникацию.

Цель изучения мифологии мученичества, считает М. Хафез, состоит в том, чтобы показать, как террористические группы достигают целей передать свое сообщение, манипулируя этими историями, а не в том, чтобы выяснить, отражают ли эти мифологии действительное положение вещей.

Пропаганда здесь пытается выйти за пределы идеологической и политической аргументации и использует архетипы, глубоко заложенные в исламской культуре и арабских этносах. При этом эксплуатируются три темы: унижение (персонализация страдания, чувства беспомощности и возмущения перед действиями властей, страдания женщин), бессилие из-за тайного сговора между «крестоносцами» и правительствами мусульманских стран и искупление грехов через веру и жертвенность (спасение и очищение от грехов мусульман через веру во Всевышнего и стремление приносить жертвы на пути к Нему). Все это апеллирует к представлениям о мужественности, пронизывающих племенную культуру, в которой понятия благородство (шараф), честь (ирд) и мужество (муруах) имеют главенствующее значение[7].

Мифология, которой окружены мученики и мученичество пропагандирует образ так называемой «героической личности», готовой на самопожертвование, якобы ради спасения своего «страдающего под пятой тирании народа». Идеолог экстремистской организации «Народная Воля» Н.К. Михайловский в своей статье «Герой и толпа» утверждал, что все в истории зависит исключительно от воли героев, критически мыслящих личностей. Кто хочет властвовать над людьми, заставить их подражать или повиноваться, тот должен поступать, как поступает магнетизер, делающий гипнотический опыт. Он должен произвести моментально столь сильное впечатление на людей, чтобы оно ими овладело всецело и, следовательно, на время задавило все остальные ощущения и впечатления, чем и достигается односторонняя концентрация сознания; или же он должен поставить этих людей в условия постоянных однообразных впечатлений. И в том и в другом случае он может делать чуть не чудеса, заставляя плясать под свою дудку массу народа и вовсе не прибегая для этого к помощи грубой физической силы[8].

В Вифлееме, городе где родился Иисус Христос, находящемся ныне на территории Палестинской Автономии, имеется своеобразная «аллея героев», где размещены десятки портретов террористов-смер- тников, совершивших свои акции на территории Израиля (рис. 7.4).

Пропаганда, окружающая «мучеников», активно распространяется и на сайтах Интернета, видеозаписях террористических операций, в онлайновом журнале «Аль-Каиды» и других террористических групп — «Биографии выдающихся мучеников», эти материалы, короткие и противоречивые и исключительно пропагандистские, указывают, по крайней мере, на четыре особенности мифологии мученичества:

  • ? искренняя преданность религии (смертники изображаются как глубоко религиозные люди, ведь взрывы бомб с помощью смертников могут считаться мученичеством, только если бомбисты являются истинными мусульманами, которые борются с верой в Аллаха в душе и погибают ради Него);
  • ? желание пожертвовать личным богатством и семейными узами ради Всевышнего (бомбисты отказались от всего, что им дорого, они заявляют, что многие вышли из богатых семей или сделали личные пожертвования, использовали свои скромные сбережения для поездки на войну. Во многих биографиях используются сильные образы отца, оставляющего своего новорожденного ребенка, покидающего семью, чтобы бороться и умереть на пути к Богу);
  • ? желание совершить «мученический подвиг» (тема целеустремленности и радости призвана показать, что бомбистов не заставляли совершать свои самоубийственные операции и не промывали им мозги героических мучеников, которые полностью в ответе за сделанный выбор и свою судьбу);
  • ? успех в совершении «мученического подвига» (преувеличивается удача операций с участием смертников, чтобы убедить потенциальных новобранцев, что принесение ими в жертву своих жизней не будет напрасным)[9].
Граффити с портретом палестинского боевика Лейлы Халед на стене, отделяющей Вифлеем от Израиля

Рис. 7.4. Граффити с портретом палестинского боевика Лейлы Халед на стене, отделяющей Вифлеем от Израиля

Сочувствующие террористической организации склонны осознавать свою причастность к группе, даже если в реальности они недостаточно способствуют деятельности этой организации (ложная аффилиация[10]). Здесь им на помощь приходит мифология, предлагая особый маркер принадлежности к данной социальной группе. Философ В.В. Тарасенко выделяет несколько типов террористической организации: лидерская, групповая и мифопоэтическая. Организация мифопоэтического типа, обладающая ресурсом самовоспроизводства, — это коллективные идеи, ценности и нормы, представления о справедливости, которые она сформировала о себе в обществе или которые она эксплуатирует, распространяя их в своих идеологемах и установках лидера. При уничтожении лидера и всех террористов, в отличие от организации лидерского или идеологического типов, указанная группировка может быстро восстановиться — роли лидеров, рядовых боевиков занимают люди из внешнего окружения, рекрутируемые в организацию мифами — представлениями сообщества о миссии и видении этой организации[11].

К числу террористических формирований такого типа относятся представляющие сегодня наибольшую угрозу для безопасности как во всем мире, так и в России: «Исламское государство», «Исламская Партия освобождения» («Хизб ут-Тахрир аль-Ислами»), «Имарат Кавказ» др.

Таким образом, современное общество в мифологии террористов выступает мифологически инструктированным социумом с принципиально новой моделью социально-политической реальности, связанной с процессами фрагментации (культ жертвоприношения и мученика) и трайбализации[12] (появлением групп террористов, позиционирующих себя как новый народ, — «Братья-мусульмане») и утверждением футурологической модели единого исламского государства, сакрали- зирующей террористическую деятельность в качестве священной войны джихада и использующей инициационный ритуал для групповой идентификации.

Велика роль интеллигенции в создании мифов. Так, М. Могильнер показывает возможности по созданию влиятельных мифологем властителей дум эпохи конца XIX — начала XX в. И. Каляева, В. Засулич, В. Фигнер, М. Спиридоновой, В. Ропшина (Б. Савинкова) и других, в той или иной мере причастных к производству коллективного мифа о герое-революционере, жертвующем собой во имя светлого будущего.

Сайид Кутб, египетский поэт, педагог и журналист в книге «Под сенью Корана» создал салафитский (т.е. фундаменталистский) миф

0 торжестве в современном мире джахилийи (духовного невежества), разделении мусульман на неверных и «братьев-мусульман», готовых к самопожертвованию во имя утверждения светлого будущего «возвращения к подлинному исламу».

Интеллигенция, образующая собственную семиосферу[13], чьи гуманистические ценности в принципе противоречили насилию, да еще системному, вынуждена была трудиться над самооправданием, и именно поэтому подпольная Россия не исчерпывается лишь профессиональными революционными группами и партиями, но обязательно включает тексты, описывающие эти организации и их членов, навязывающие их образ, как самим радикалам, так и легальной России[14]. Однако воспеваемый интеллигенцией герой-революционер на самом деле не кто иной, как террорист.

Большую роль в конструировании мифологических образов террора играет театр и художественная литература.

Ряд исследователей полагают, что теракт является особой формой театральной постановки. Так, Г. Вайнманн считает, что современный терроризм можно понять с точки зрения тех же требований, какие предъявляются к любой театральной постановке: тщательная подготовка сценария, подбор актеров, декорации, реквизит, распределение и исполнение ролей, активная роль режиссера-ведущего в исполнении спектакля. Как и хорошая постановка драматических или балетных спектаклей, эффективная подача террористических актов в СМИ требует особого внимания к деталям. В конце концов, жертва является только «кожей барабана, по которому бьют для достижения эффекта, который требуется оказать на широкую аудиторию»[15].

При помощи высокотехнологичных СМИ создается вторая, «виртуальная» реальность — французский мыслитель Эрнест Ги Дебор назвал ее «Обществом Спектакля», которое обыватель принимает за настоящее.

В таком обществе «разрастается фальсификация, доходя до тривиальнейших вещей, словно липкий туман, сгустившийся над повседневностью». Технический и полицейский контроль над людьми и силами природы превращается в «телематическое» безумие.

Спектакль поглощает собой все: политику, войну, человеческие отношения, он деформирует реальность по своему подобию, он является проявлением коллективной психики западного общества, и именно поэтому наличие в нем устойчивого сюжета о террористах обличает их как архитипичных персонажей Спектакля, которые в прямом эфире на экране телевизоров «превращались то в лис, чтобы поймать свою добычу, то во львов, чтобы никого не бояться, пока жертва находится у них в лапах, то в баранов»[16].

На взаимосвязь театра и терроризма, а также возможный генезис последнего из древнегреческой трагедии обратил внимание В. Никитаев. Состав событий, которому подражает, которое имитирует трагедия, Аристотель обозначал как «мифос» (миф), в котором чувство страха и сострадания может быть вызываемо самим сочетанием событий. «Фабула должна быть составлена так, чтобы читающий о происходящих событиях, и не видя их, трепетал и чувствовал сострадание от того, что совершается»[17].

В терроризме соответствующие мифы играют крайне важную роль. Это могут быть специфические религиозные мифы (как в ваххабизме) или, условно говоря, общечеловеческие мифы о Мировом Зле и метафизическом возмездии ему, об Избранных, Святом Воинстве, призванном выполнить свой Священный Долг (очистить мир от скверны, добыть свободу для всех людей и т.п.). По действиям чеченских террористов в Норд-Осте 23-26 октября 2002 г. было понятно, что они разыгрывали миф о шахидах, как «героях», по воле аллаха пришедших в цитадель Зла, чтобы бросить ему вызов и своей смертью победить, символически уничтожив власть (рис. 7.5).

Воплощение такого мифа на глобальной сцене массмедиа уже может считаться успехом террористической акции — потому и анти- террористические действия должны начинаться (желательно задолго до совершения самого теракта) с критики мифа или выдвижения контрмифа. Узнавание публикой террористов — это одна из немногих, если не единственная, возможность критики мифа в ходе самой террористической акции и сразу после нее, по горячим следам события. Показать, что террористы — не те, за кого они себя выдают, означает почти что победить их. Террористы должны быть уничтожены не только физически, но и символически. Террорист не должен быть (стать) героем.

Ликвидированные террористки-смертницы из «Норд-Оста»

Рис. 7.5. Ликвидированные террористки-смертницы из «Норд-Оста»

Здесь мы сталкиваемся с кардинальным противостоянием разных мифопоэтических и нравственных систем: одна из них придает святость шахиду, этому камикадзе веры, другая — невинной жертве. Столкновение этих двух систем составляют метаплан террористической акции, едва ли менее важный, чем план реального, «земного» действия. Все ли понимают это? И почему, смотря в голубой глаз или открывая пахучие газетные страницы, раз за разом хочется с горечью произнести сакраментальную фразу: «С кем вы, мастера культуры?». Если на стороне жертв, то зачем делаете героев из террористов[18].

Литература также дает большие возможности для создания своей собственной реальности, в которой большую роль может играть террор. Ж. Женет говорит в этом плане об искривлении пространства: «Литература — это пластичное поле, искривленное пространство, где в любой момент возможны самые неожиданные отношения и самые парадоксальные встречи»[19]. В этом поле могут одновременно пребывать и активно искать своих читателей и труды идеологов и апологетов терроризма и в то же время и книги писателей-гуманистов, обличающих всю глубину нравственного падения идей и действий террористов.

Литература может помочь понять и даже почувствовать терророс- феру современного общества. Ф.М. Достоевский в своем произведении «Бесы», идя наперекор популярности, полученной в российском обществе, особенно в среде интеллигенции — «русских мальчиков», членов террористических организаций, показал аморальность организаторов терроризма и всю бесперспективность их усилий обретения лучшего мира — «царства Божия» на Земле посредством достижения «святости через грех», созидания через уничтожение[20]. Основанием романа послужило дело С.Г. Нечаева, убившего одного из членов своей террористическо-заговорщицкой организации «Народная расправа» И. Иванова, обвиненного в предательстве.

Достоевский пытался осмыслить и противопоставить христианскую этику православия «Катехизису революционера» С. Нечаева, согласно которому революционер, вставший на путь террориста, обязан «разорвать всякую связь... со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями и нравственностью этого мира. Он для него враг беспощадный, и если бы он продолжал жить в нем, то для того только, чтобы его вернее разрушить. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение...»[21].

По словам Н.А. Бердяева, Достоевский описывает последние, предельные религиозные муки русских революционеров, когда обнаружилась их неполитическая природа, для них революция не социальное строительство, а мировое спасение. «То, что открылось Достоевскому о русской революции и русском революционере, о религиозных глубинах, скрытых за внешним обличьем социально-политического движения, было скорее пророчеством о том, что будет, что развернется в русской жизни... Трагедия «Бесов» есть трагедия одержания, беснования. В ней раскрывает Достоевский метафизическую истерию русского духа. Все одержимы, все беснуются, все в корчах и в судороге»[22].

Большую методологическую ценность для анализа терроризма имеет и роман Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы», частью которого является «Легенда о Великом Инквизиторе». В этом рассказе в самое страшное время инквизиции в Испании, «когда во славу Божию в стране ежедневно горели костры и в великолепных аутодафе сжигали злых еретиков» к Великому Инквизитору приходит Иисус Христос. Все царство Инквизитора представляет и образ нового человека, человека, который, отринув Бога, меняется весь и во всем — меняются мысли и чувства, действия, мир, отторгается свобода во имя счастья людей: «Раз Бога нет, то все позволено». И Иисус, и Инквизитор предлагают людям свои пути к счастью. Но если Христос предлагает свободу людям для того, чтоб стать счастливыми, то Великий Инквизитор, как и террористы прошлого и настоящего, хотят лишить человека возможности выбора своего пути, они предлагают людям путь к счастью ценой отказа от бремени свободы.

По мнению В.Б. Петухова, член ЦК партии эсеров, террорист- практик Б. Савинков, опубликовав свой художественный роман «Конь бледный» под псевдонимом В. Ропшина, сделал попытку совмещения революционных террористических идеалов с религиозно-христианскими мотивами. Наиболее полно эта тенденция проявилась в рассуждениях террориста Вани, прообразом которого, вероятно, был убийца Великого князя Сергея Александровича Иван Каляев (рис. 7.6).

В образе Вани писатель показал его мучения в сетях неразрешимого противоречия между христианской заповедью «Не убий!» и необходимостью возмездия «сатрапам» и «палачам» самодержавной власти, угнетающим народ. В поисках аргументов, которые послужили бы оправданием нарушения христианской заповеди, он признавал, что убийство есть тяжкий грех. Но считал его возможным, если оно мотивируется жертвенной смертью во имя любви к людям. Его не покидало ощущение греховности совершаемых действий, чувство вины и своей моральной ущербности. Больная совесть постоянно бередила ему душу. «Иду убивать, а сам в Слово верю, поклоняюсь Христу. Больно мне, больно... Верую в Христа, но не с ним я. Не достоин быть с ним ибо в грязи и в крови. Но Христос в милосердии своем, будет со мной»[23].

Савинков веря в то, что религиозное сознание будет способствовать катализации террористического движения, развитию революционного терроризма, создал свой художественный миф о Иване Каляеве, в котором представил своего друга и товарища по Боевой организации как «святого революционера-великомученика», в то же время, сохранив за ним имидж непреклонного героя-террориста, уверенного в необходимости насилия во имя установления царства божьего на земле. Однако, Савинков вероятно сам не желая того нанес эсеровскому терроризму сильнейший удар, сняв с него ореол революционного романтизма и открыв его собственный ужасающий лик. Многие партийные функционеры обвиняли его в предательстве интересов революции. Но сотни рядовых эсеров после прочтения повести окончательно убеждались в бесперспективности и ущербности террористической тактики, а некоторые уходили из революции вообще. Литературная деятельность В. Ропшина в 1909—1912 гг. способствовала определенной деморализации террористического движения в России[24].

Подрыв И. Каляевым кареты Великого князя Сергея

Рис. 7.6. Подрыв И. Каляевым кареты Великого князя Сергея

В качестве вывода необходимо отметить, что для того, чтобы эффективно противостоять террористам, надо понять особенности их убеждений, ценностных ориентаций, поведенческих установок, которые во многом опираются на мифологическое мировоззрение. И здесь следует с полным вниманием отнестись к предупреждению исследователя мифов Э. Кассирера: «Понять миф — означает не только понять его слабости и уязвимые места, но и осознать его силу. Нам всем было свойственно недооценивать ее. Когда мы впервые услышали о политических мифах, то нашли их столь абсурдными и нелепыми, столь фантастическими и смехотворными, что не могли принять их всерьез. Теперь нам всем стало ясно, что это было величайшим заблуждением. Мы не имеем права повторять такую ошибку дважды. Необходимо тщательно изучать происхождение, структуру, технику и методы политических мифов. Мы обязаны видеть лицо противника, чтобы знать, как победить его»[25].

  • [1] См. подробнее: Ульяновский А.В. Мифодизайн: коммерческие и социальные мифы.СПб., 2005.
  • [2] Маклюэн М. Понимание медиа: Внешние расширения человека. М.; Жуковский, 2003.С. 32.
  • [3] Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 117—130.
  • [4] Ткачев П.Н. Терроризм как единственное средство нравственного и общественноговозрождения России // Избр. соч.: В 6 т. М., 1932. Т. 3. С. 268.
  • [5] Цит. по: Материалы к заседанию клуба «Красная площадь» 22 мая 2006 г. «Мечтаи катастрофа: смена прописей мира». М., 2006.
  • [6] Королев АА. Террор и терроризм в психологическом и идеологическом измерении:история и современность. М., 2008. С. 31.
  • [7] См.: Хафез М. Мифология мученичества // Террористическая ментальность: контрмеры. EJournalUSA. Электронный журнал Госдепартамента США. 2007. May.
  • [8] Михайловский Н.К. Герои и толпа // Избр. труды по социологии.: В 2 т. СПб.: Алетейя,1998. Т. 2. С. 34-35.
  • [9] Хафез М. Мифология мученичества // Террористическая ментальность: контрмеры.EJournalUSA. Электронный журнал Госдепартамента США. 2007. May.
  • [10] Аффилиация (от англ, affiliation — «соединение, связь») — стремление быть в обществе других людей, потребность человека в создании тёплых, доверительных, эмоционально значимых отношений с окружающими.
  • [11] Тарасенко В.В. Социология терроризма: фрактальная модель террористической организации. URL: www.synergetic.ru/society/print.php?print=terror
  • [12] Трайбализация (от фр. tribu — «племя») — признание того, что современные социальные группы характером своих внутренних связей (текучесть, пунктирность и распыленность сборищ) и положением человека напоминают племена, которые образуются не попринципу кровного родства, а на основе коммуникаций.
  • [13] Семиосфера — социальное пространство знаковых систем, по объекту равно культуре{Лотман ЮМ. Семиосфера. Культура и взрыв внутри мыслящих миров. СПб., 2000).
  • [14] Могильнер М. Мифология «подпольного человека»: радикальный микрокосм в России начала XX века как предмет семиотического анализа. М., 1999. С. 9—11.
  • [15] Вайнманн Г. Теракт как театральная постановка на сцене СМИ // Террористическаяментальность: контрмеры. EJoumalUSA. Электронный журнал Госдепартамента США,May, 2007. URL : http://web.archive.Org/vveb/20080119102933/http://usinfo.state.gov/journals/itps/0507/ijpr/ijp 0507.htm
  • [16] Дебор Г. Общество спектакля. М., 1999. С. 7—9.
  • [17] Аристотель. Поэтика // Соч.: В 4 т. М., 1983. Т. 4. 1553 Ы.
  • [18] Никитаев В. Происхождение терроризма из духа трагедии. «Поэтика» Аристотелякак руководство по антитеррору // Русский журнал. 2002. 30 окт.
  • [19] Ex libris // Независимая газета. 1998. 23 июля.
  • [20] Достоевский Ф.М. Бесы // Собр. соч. В 15 т. Т. 7. Л., 1990.
  • [21] Нечаев С.Г. Катехизис революционера // Революционный радикализм в России: векдевятнадцатый / под ред. Е.Л. Рудницкой. М., 1997.
  • [22] Бердяев Н.А. Ставрогин // Русская мысль, 1914. Кн. V. С. 80—89.
  • [23] Ропшин В. (Савинков Б.) Конь бледный // Избранное. М., 1992. С. 313, 320.
  • [24] Петухов В.Б. Информационный дискурс терроризма в контексте художественнойрефлексии. М., 2007. С. 75—77.
  • [25] Кассирер Э. Техника современных политических мифов //Вестник МГУ. Сер. 7. Философия. 1990. № 2. С. 63.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >