Соотношение между различными обычаями и разнообразием политических типов.

До этого мы почти исключительно делали акцент на различии религиозных верований и политических убеждений тех или иных общественных слоев, а сейчас попытаемся выяснить насколько важны отличия степени интеллектуальной культуры и разнообразие языка, традиций и обычаев.

Мы привыкли допускать наличие некоей дистанции между классом, получившим более или менее глубокое литературное или научное образование и классом, его не получившим вообще или получившим частично. Это различие между гражданским сословием, имеющим привычки и манеры благородного общества и многочисленной категорией лиц этого лишенных. Мы можем вполне резонно полагать, что данное отличие, настолько же глубокое, насколько и ярко выраженное, существует во всех человеческих обществах и всегда существовало в наших странах. Однако на магометанском Востоке указанное различие проявляется не так отчетливо как у нас. В России, разительное отличие, существовавшее до недавнего времени между теми, кого называли интеллигенцией и мужиками, торговцами с длинными бородами, не могло иметь место в эпоху Петра Великого, когда не существовало еще университета, а бояре были почти такими же грубыми и невежественными, как и крестьяне. Также и в Западной Европе всего лишь два столетия тому назад отличие интеллектуальной культуры от публичных и частных традиций различных общественных классов было значительно менее выражено, чем сейчас. Это отличие ощутимо проявилось лишь в восемнадцатом и девятнадцатом веках. И, как ни странно на первый взгляд, тем не менее совершенно точно, что это изменение нравов, отмеченное многими писателями в разных странах, совпадает с зарождением и укреплением того течения идей и представлений, которое в общем плане понимается под названием демократия, подчеркивая все более вопиющее противоречие между имеющими хождение сейчас теориями и их практическим воплощением.

В бюрократических обществах различие в уровнях образования среди общественных классов может стать более рельефным, в то время как в обществах феодального типа отдельные личности из руководящего класса были рассеяны обыкновенно среди своих последователей, жили в постоянном общении с ними и должны были быть, в некотором смысле, их естественными вождями. Кому-то может показаться странным, что во времена средневековья, когда барон находился в среде своих вассалов и обращался с ними весьма сурово, последние не пользовались своим численным превосходством для собственного освобождения. Но это было не так просто, поскольку группа людей более энергичных и лучше владеющих оружием, чем их подчиненные, всегда была связана более или менее тесно с судьбой их синьора. Но, независимо от этого соображения, необходимо иметь в виду другое, имеющее весьма важное значение. Барон прекрасно знал лично каждого из своих вассалов, у него имелся точно такой же образ мыслей, у него возникали те же чувства и предрассудки, поддерживались те же традиции и использовался тот же язык. Для них он выступал хозяином, иногда суровым и деспотичным, но это был человек, которого они прекрасно понимали, в чьих разговорах они могли принять участие, за столом которого, пусть и не на самых почетных местах, они присутствовали, а иногда и совместно пьянствовали. Нужно хотя бы некоторое знание психологии простонародных классов для отчетливого понимания того, насколько много эта очевидная фамильярность, коренящаяся в одинаковом образовании, воспитании или, если хотите, одинаковая грубость и неотесанность манер, могли вынести и простить.

Фактически, первые крестьянские восстания вспыхивали не тогда, когда феодальный гнет оказался наиболее тягостным, а когда дворяне научились ограничиваться своим кругом, научились галантностью обхождения обуздывать грубые манеры, царившие в изолированных замках. В этом отношении важно наблюдение Адами Мицкевича. По его мнению, польское дворянство пользовалось популярностью среди крестьян до тех пор, пока жило среди них. Земледельцы позволяли шляхтичам даже лишать их куска хлеба, чтобы те могли купить коня и роскошное оружие или для охоты или для того, чтобы наскочить с саблей на турка или русского. Но когда французское образование дошло до польского дворянства, когда шляхтичи научились давать балы по примеру Версаля и проводили время танцуя минуэты, тогда крестьяне и нобили раскололись на два народа и первые едва ли ощутимо поддерживали вторых в войне, которая развернулась в конце восемнадцатого века против иностранного вторжения. Аналогичным образом кельтская аристократия в Ирландии, старинное дворянство, имевшие почетные приставки О' или Мак к своим фамилиям, по мнению историка Маколея и других авторов, пользовались большим уважением среди крестьян, чьи труды обеспечивали главе клана роскошь непритязательного, но изобильного стола, а дочери которых порой пополняли его сельский гарем. Эти нобили рассматривались почти как члены семьи, они были, как говорится, с холопами одной крови, и, понятно, одних традиций, одних идей. И наоборот, самую ярую ненависть питали они к английскому собственнику, заменившему, местных господ, хотя может быть он был и более умеренным и справедливым в своих требованиях, но он был чужаком-иностранцем, что проявлялось и в языке, и в религии, и в обычаях. Он жил далеко и даже, если мог обосноваться поблизости, вел себя обособленно, не поддерживая никаких отношений с крестьянами, за исключением самого необходимого, что существует между хозяином и слугами.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >