Единство и различия социального типа в разнообразных классах одного и того же народа.

А сейчас обратимся к общественному феномену менее очевидному, но, возможно, более существенному. Факт сосуществования в одном политическом организме более, чем одного социального типа можно обнаружить более или менее очевидным образом, даже в странах, представляющих собой на первый взгляд основательное социальное целое. Это происходит каждый раз, когда политическая формула, на которой основывается руководящий класс данного общества, не воспринята более низкими классами или же когда вся совокупность верований, моральных и философских принципов, составляющих данную формулу, еще недостаточно проникла в более многочисленные и менее высокие страты общества. То же самое происходит, когда присутствует значительное различие традиций, культуры и обычаев, между классом руководящим и руководимым.

Мы объясним это с помощью примеров. В Риме и античной Греции раб был полностью выведен из города, понимаемого как политическая и моральная целостность. Он не участвовал в национальном образовании, он не был заинтересован ни материально, ни морально в благосостоянии государства. Индийский парий, стоявший вне какой-либо касты, не имевший даже общих богов со своими угнетателями, изолированный полностью от остального населения, представлял собой класс индивидов, морально отстраненных от того социального типа, в котором он живет. Наоборот, евреи и другие народы древнего Востока, как и чернорабочий и раб, рассматривались, будучи, так сказать, однажды национализированы, как люди, осознающие идеи того общества, в котором они живут. Внимательное воспитание чувств, идей и обычаев низших классов, благодаря возможностям воцерковления, составляет величайшую заслугу христианства и ислама, которым уподобляются с большей или меньшей эффективностью современные европейские нации.

Вообще, наиболее древние политические формулы, как совокупности верований и чувств, существуют на протяжении веков. Именно им удается проникать в наиболее низкие страты человеческого общества. По другому происходит тогда, когда быстрое движение идей приводит в возбуждение более высокие классы или наиболее активные интеллектуальные центры, находящиеся большей частью в крупных городах. Более низкие классы и территории более отдаленные в этом случае очень просто оказываются где-то в стороне и другие социальные типы начинают формироваться в данном случае в этом самом обществе.

Большее или меньшее моральное единение всех общественных классов объясняет силу или слабость политических организмов, которую они проявляют в определенные моменты истории. Известно, например, когда турецкая правительственная машина страдала от продажности, нерадивости и полной неспособности, то всё - флот, армия, финансы было охвачено недугом при правительстве Блистательной Порты. Но в определенных обстоятельствах, когда полумесяцу угрожала опасность, турецкий народ показал такие примеры мощной энергии, которые немыслимы и для некоторых куда более мощных в военном отношении европейских государств. Нищий низам, босой и оборванный бесстрашно шел сражаться и погибать в окопах, редиф, по приказу султана, покидавший свою лачугу, призванные на службу верно понимали политическую формулу и были готовы отдать за нее жизни. Турецкие крестьяне в Анатолии, отличавшиеся и, возможно, отличающиеся сейчас, глубокой и сильной верой в ислам, в Пророка, поступали именно так. Вера, потребовавшая от них смертельной жертвы, полностью совпадала с их умственной жизнью.

Несмотря на обычную посредственность собственных высших офицеров /впрочем, в примечании автор несколько смягчает свою оценку русских военачальников - Т.Е./, русский солдат оказался самым упорным противником Наполеона. В знаменитой кампании в России поражение вторгнувшейся армии больше, чем от холодов, возможно, больше, чем от голода и дезертирства, было предопределено окружавшей и преследовавшей ее ненавистью, начиная от Витебска и на всем протяжении русских земель. Эта ненависть воспламенила зловещую энергию уничтожать провиант в пределах досягаемости вражеской армии, сжигать все города и деревни на пути его следования от Смоленска до Москвы. Эта ненависть дала смелость генерал-губернатору Ф.В. Ростопчину дать приказ о поджоге самой Москвы. И все потому, что тогда русский мужик, Бог, царь, Святая Русь - все слились в нерасторжимом единстве веры и чувств, которыми с момента рождения они были пронизаны и с детства привыкли уважать.

То же самое моральное единство раскрывает нам секрет других примеров счастливого и почти чудодейственного сопротивления. Там же, где этого единства нет - обнаруживается позорная слабость. Вандея была сильна тем, что дворяне, приходские священники и крестьяне имели одну и ту же веру, одни и те же чувства и настроения. Исключительно сильной была Испания в 1808 г., потому что испанский гранд и последний пастух в равной мере испытывали ненависть к вторгнувшимся французам, захватчикам и атеистам. Испанцы были верны своему суверену и испытывали гордость от сознания того, что являлись нацией смелой и независимой. И это единство чувств, несмотря на неумелость командиров и безграмотность регулярной армии, проливает свет на чудеса, происходившие при обороне Сарагосы и Таррагоны и окончательную победу, увенчавшую войну за независимость.

И наоборот, та же самая Испания показала чрезвычайную слабость во время легитимистского вторжения французов в 1822 г., поскольку только часть высших классов понимала и ценила принцип конституционной монархии, за который боролась. Этот лозунг был непонятен остальной части высших классов и для массы народа. Слабосильным показал себя и Неаполь в 1798 и 1799 гг., несмотря на индивидуальные и коллективные образцы отчаянного мужества. В то время как масса народа и большая часть высших классов, настроенные в пользу законной монархии и католической веры, выступали резко против французских якобинцев, незначительное меньшинство привилегированного слоя, ничтожное численно, но сильное продуманными, активными и дерзкими действиями, полностью проигнорировало настроения своих соотечественников и примкнуло к французам. Из-за этого предательства, а, может быть больше из-за постоянного подозрения в предательстве, было дезорганизовано любое сопротивление: деморализована регулярная армия, не столь уж боеспособная сама по себе. Менее решительными стали спонтанные выступления народа, которые без интеллигенции настоящей и мнимой, соединившейся с захватчиками, могли бы, возможно, привести к победе.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >