РЕГУЛИРОВАНИЕ ЖУРНАЛИСТСКОЙ ПРАКТИКИ

СВОБОДА ПЕЧАТИ И ЖУРНАЛИСТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Как всякая деятельность, развивающаяся в соприкосновении с обществом в целом и его разнородными элементами, журналистика не может не подчиняться определенным нормам и правилам. Она оказывает сильное влияние на течение социальных процессов, а также на жизнь конкретных людей, и именно поэтому необходимы механизмы, более или менее строго регулирующие ее активность. Регулирование осуществляется как извне, так и изнутри системы СМИ. Ключевым понятием для решения вопроса о том, что дозволено прессе и что не допускается, является свобода печати — в такой формулировке данный вопрос уже не одно столетие ставится в литературе и общественной практике.

Свобода печати принадлежит к числу необычайно сложных и противоречивых явлений, она стоит в одном ряду с такими великими ценностями цивилизации, как свобода духа, мысли, совести. Современным дискуссиям о них предшествовала глубокая, идущая с античных веков традиция размышлений и споров об идейных и политических свободах, о правах личности и ее взаимоотношениях с обществом. Традиция не пресеклась и на последующих этапах истории. Корень вопроса выражен, например, в произведениях русского философа Г.П. Федотова: «Наша свобода — социальная и личная одновременно. Это свобода личности от общества — точнее, от государства и подобных ему принудительных союзов. Наша свобода отрицательная — свобода от чего-то и вместе с тем относительная; ибо абсолютная свобода от государства есть бессмыслица. Свобода в этом понимании есть лишь утверждение границ власти государства, которые определяются неотъемлемыми правами личности».

В современном мире все завоевания духовной эволюции человечества реализуются при участии средств информации. Данная взаимосвязь отражена в ст. 19 Всеобщей декларации прав человека, принятой ООН в 1948 г.

«Каждый человек имеет право на свободу своих убеждений

и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ».

Сходное положение включено и в ст. 10 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, к которой Россия присоединилась как член Совета Европы.

Свобода печати производна от изложенных в этих документах прав личности, в известном смысле она — средство их реализации. Однако конкретным поводом для дискуссий и даже вооруженного противоборства чаще всего оказывается именно она. Одна из причин состоит в том, что в проблеме свободы печати находят концентрированное выражение не только теоретические взгляды на гражданские права, но и социальные и политические интересы, которые их носители готовы отстаивать в непримиримой борьбе. Другая причина заключена в том, что пресса на любом отрезке времени существует в конкретном социальном контексте, который оказывает решающее влияние на способы журналистской деятельности и меру ее свободы. Кроме того, существуют различные подходы к анализу данного явления (философский, политический, экономический и др.), и их сторонникам порой бывает трудно найти взаимопонимание друг с другом.

Наконец, свобода воплощает в себе сущность журналистики, а реализация свободы является одним из главных законов прессы, которые не дано отменить человеческой воле. Иными словами, если лишить журналистику свободы, она перестает быть сама собой и перерождается в какие-то иные формы деятельности. Для иллюстрации: по воспоминаниям современников, председатель цензурного комитета в царствование Николая I выражал удивление настойчивостью писателей и журналистов: «Скажите мне: зачем они тратят время на литературу? Ведь мы положили ничего не пропускать»[1]. Чиновнику не дано было понять, что невозможно запретить свободное движение мысли, как нельзя сделать слово выразителем лишь официально дозволенных суждений.

Мы рассмотрим несколько концептуальных подходов к свободе печати, порожденных разными социально-историческими обстоятельствами и факторами. Подчеркнем, что перед нами предстанут не столько отдельные практические примеры, сколько теоретические построения, ни одно из которых не может быть директивно запрещено или, наоборот, возведено в ранг господствующего. Неверно также полагать, будто какой-либо способ рассуждений окончательно отмирает по истечении своего времени. Нет, любой из них остается в научном багаже, более того — в общественном сознании одновременно существуют и противостоят друг другу полярные суждения о свободе деятельности СМИ.

Исторически лозунг свободы печати возник на исходе средних веков, фактически синхронно со становлением журналистики как особого социального института. Специалисты считают рубежным этапом конец XVII в., когда английский парламент отменил закон о выдаче королевской властью лицензий на издательскую деятельность. Так была ликвидирована база и для монархической монополии на печать, и для цензуры, и для взяток чиновникам[2]. Однако этот прецедент не следует понимать так, что свобода печати прежде не существовала. Она была, но находилась в руках крайне тонкого слоя властителей государства, как их привилегия. Мы касались этого вопроса, когда рассматривали концепции и модели прессы. Феодально-монархический строй порождал авторитарную концепцию свободы печати.

Последовательными сторонниками ограничения всесилия государства выступали идеологи молодой буржуазии в период ее борьбы с изжившим себя феодализмом. В их среде сформировался революционно-демократический взгляд на свободу печати. Образцом выражения идей данной концепции является статья К. Маркса «Дебаты шестого Рейнского ландтага о свободе печати и об опубликовании протоколов сословного собрания» (1842). В это время автор занимал младогегельянские, отличные от классического материализма позиции в философии и революционно-демократические — в социальной теории. Статья написана в условиях абсолютистского правления в Пруссии незадолго до буржуазно-демократической революции.

Исходным материалом для публикации послужила дискуссия в земельном парламенте (ландтаге), посвященная новой цензурной инструкции. Наблюдая за тем, как размежевывались ораторы в зависимости от их сословной принадлежности, автор делает вывод об острой социально-политической актуальности предмета дебатов. Он излагает свое понимание свободы печати, называет ее качественные характеристики. Прежде всего, печать революционна по настроению и целям. Революция народов совершается сначала не в материальной, а в духовной сфере, а пресса — «самое свободное в наши дни проявление духа». Основанием для данного утверждения послужил опыт буржуазно-демократических преобразований в ряде стран Европы, идейно подготовленных при участии прессы. Свободная печать исторична, она призвана честно отражать реалии своего времени и способствовать разрешению обострившихся сегодня социальных противоречий.

Революционность и историчность объединяются понятием народности. Пресса является «зорким оком народного духа», «духовным зеркалом», служащим для познания народом самого себя. Маркс имел в виду демократическое большинство граждан и общегосударственные, а не узкие сословные интересы. Основным препятствием для осуществления этого идеала служит цензура в различных ее формах, которая отдает журналистику в монопольное распоряжение правителей, но не всего народа. Выдвигая этот тезис, автор спорит с представителями княжеского и дворянского сословий, выступавших в ландтаге против либерализации цензуры и тем самым против расширения круга обладателей свободы. Их позиция объясняется тем, что вместе с королевской властью они фактически пользовались привилегией в области прессы. Революционно-демократическая концепция в данном случае противопоставлена авторитарной. Наконец, свобода печати должна быть абсолютной — в первую очередь абсолютно независимой от власти. Свобода духа не терпит никаких ограничений.

Революционно-демократические идеи о свободе и равенстве в реальной истории преобразовались в нормы буржуазной демократии, когда произошла смена общественных формаций. В частности, свобода слова закреплена в конституционных актах и специальных законах, действующих в развитых государствах. Буржуазно-демократический строй некоторое время существовал и в России, между Февральской и Октябрьской революциями (1917). На этом примере хорошо видно, как провозглашенные (хотя бы формально) свободы дают оппозиции повод добиваться отмены привилегий. В ходе подготовки к выборам в Учредительное собрание (российский вариант парламента) В.И. Ленин, который отнюдь не был сторонником абсолютной свободы печати, потребовал, чтобы материальные средства производства газет были отняты у капиталистов и справедливо распределены между всеми организациями и гражданами. Случись подобное, реальный доступ к прессе получило бы большинство населения. «Вот это была бы „революционно-демократическая" подготовка выборов в Учредительное собрание»[3], — так он обосновал свой тактический ход.

В противовес революционно-демократическому взгляду сформировался предпринимательский подход к свободе журналистской деятельности. Их различие выявилось в ходе тех же дебатов в Прусском парламенте. Когда оратор от городского сословия (т.е. зарождающегося класса капиталистов-предпринимателей) назвал свободу печати превосходной вещью и предложил приравнять ее к промысловой свободе, Маркс определил это высказывание как «оппозицию буржуа, а не гражданина». Это тоже свобода, но взятая как бы в другом измерении — не в духовном и социальном, а в производственно-экономическом (вспомним тему социальных ролей прессы). Собственник газеты подчиняет себе литераторов, которые привыкают смотреть на работу как на самоцель, а не средство выполнения обязанностей перед обществом. Поэтому тезис автора статьи: «Главнейшая свобода печати состоит в том, чтобы не быть промыслом» — несет в себе пафос борьбы за идейное раскрепощение журналистики. Маркс вовсе не отрицал, что писатель должен зарабатывать, чтобы иметь возможность существовать и писать. Но он не должен существовать и писать для того, чтобы зарабатывать.

Подобные столкновения взглядов наблюдались не только на территории Германии. По свидетельству историков, лозунг свободы печати «в его буржуазном толковании русские предприниматели от журналистики... выдвинули сравнительно поздно... А.И. Герцен... вкладывал в него революционный смысл и содержание: он имел в виду свободу печати не для буржуазии, а для народа. А такие представители русской буржуазии, как Трубников, Краевский и другие, лозунг „свободы печати" стали употреблять лишь во второй половине XIX в., да и то сначала в официальных прошениях, а не в публичных выступлениях»[4].

В действительности духовное и материальное начала в СМИ не могут не примиряться — мы видели это, когда рассматривали вопрос о социальных ролях прессы. Тем не менее и по сей день объективные противоречия между ними не только выявляются на теоретическом уровне, но и прорываются в текущую жизнь редакций. Несколько лет назад много шума в Австралии наделало увольнение талантливого редактора журнала The Bulletin. Он позволил себе опубликовать список «плохих» австралийцев, среди которых оказались бизнесмены — партнеры хозяина издательской компании.

Конфликт между свободой творчества и коммерческими интересами в латентной форме сопровождает практику любой редакции, и мудрость руководителей журналистского коллектива заключается в том, чтобы не дать ему выявиться и развиться. Но решение проблем не всегда находится в руках самих журналистов. Отечественная пресса только начинает примиряться с этим обстоятельством, оно ей непривычно. В советское время начальником газеты безоговорочно признавался редактор (во всяком случае, в пределах редакционных кабинетов и коридоров). Поэтому как нечто чужеродное воспринимались истории про диктат собственника СМИ за рубежом. Так, писательница Н. Ильина, долгие годы после революции проведшая в Китае, рассказывала о нравах, которые царили в эмигрантской печати: «Ведущая роль в редакции, принадлежавшая этому плотному, крупному господину (управляющему конторой Теплякову. — С.К.)... объяснялась тем, что „Шанхайская заря“ предприятие чисто коммерческое, существующее на объявления. Политика и тут была подчинена коммерции... Тепляков кричал на редактора...». Вплоть до конца XX столетия многие российские журналисты ощущали себя, а не собственников главными действующими лицами в своих редакциях.

Первые же годы XXI в. показали, что столкновения между коммерцией и публицистическим самовыражением отнюдь не канули в прошлое. Имеется в виду, например, драма, разыгравшаяся вокруг судьбы частной общероссийской телекомпании НТВ. Совет акционеров компании принял решение о смене генерального директора и главного редактора, рассчитывая тем самым коренным образом повлиять на гражданско-политические установки канала. Наиболее известные журналисты НТВ выступили в защиту своего права определять и творческое лицо, и кадровую ситуацию в коллективе. По стране прокатились многолюдные акции протеста против «захвата НТВ», как называли их организаторы, ущемление свободы слова в России резко осудили зарубежные политики и СМИ. Однако решение собственников изменено не было. Если рассматривать его без всплеска избыточных эмоций, то другим оно и не могло быть при господстве рыночно-предпринимательского подхода к свободе печати. В дальнейшем подобное случалось с компанией НТВ неоднократно, как, впрочем, и со многими другими отечественными СМИ.

Партийно-политический подход к свободе печати обычно выступает на передний план в моменты острых социальных столкновений. Как мы видели, в дебатах Рейнского ландтага отразилось нежелание представителей правящей аристократии делиться монополией на прессу с борющимися за политические права «низшими» сословиями. Тот же, если не более резкий антагонизм присутствовал в идеологии пролетариата, стремившегося отнять власть и собственность у буржуазии. Отчетливее и острее других теоретиков это выразил В.И. Ленин. В разгар революции 1905 г. он в статье «Партийная организация и партийная литература» заявил о принципиальной невозможности существования абсолютно свободной печати, как и иной духовно-творческой деятельности. Тогда же он потребовал, чтобы вся партийная литература (имелась в виду прежде всего периодическая печать) была открыто подчинена партийному контролю. Здесь надо заметить, что, вопреки последовавшим позднее толкованиям, Ленин специально подчеркивал: речь идет именно о партийной литературе, а не о всякой печати вообще. Вскоре после Октябрьской революции в работе «Письмо Г. Мясникову» он уже в качестве руководителя правительства определил суть политического подхода к прессе в советском государстве: какая свобода печати? для чего? для какого класса?[5]. Такое решение вопроса прямо было связано с идеями о диктатуре пролетариата, оно мотивировалось тем, что враги рабоче-крестьянского государства были в тот момент сильнее его — и внутри страны, и в мировом масштабе. Пока продолжается борьба классов, печать остается оружием, которым опасно было бы делиться с врагами. Водоразделом между противоборствующими сторонами в теории и практике прессы, согласно этой доктрине, являются политические интересы, они же формируют и критерии оценки свободы: ее расширение для своей партии рассматривается как благо, особенно если достигается за счет оппонентов.

Нетрудно заметить, что подобной логики могут придерживаться лидеры не только классово-политических организаций, но и общественных формирований, возникающих на иной базе: националистической, религиозной, экономической. В современной общественной ситуации, в частности, на пространствах России и СНГ, партийно-политическое решение вопроса о свободе печати нередко модифицируется в административно-политическое. Имеется в виду возвращение в практику привилегий для государственной власти. Суть дела остается неизменной: во главу угла ставятся не равные права граждан и их объединений, а стремление к выгодам одной социальной группировки в ущерб другим. Пресса и в самом деле способна до крайности углубить разделение общества по социально-политическим признакам, тем более когда она находится в чьем-то монопольном распоряжении. Но из этого не следует, что данная ее способность должна максимально полно реализовываться в любой исторической обстановке. Наоборот, признавая несовпадение интересов и целей у разных социальных групп, а значит и политическую пестроту в журналистике, полезно бывает выдвинуть на первый план идею социального мира и согласия, поставить права личности выше партийных разногласий и т.д.

Итак, партийно-политический подход к свободе печати основан на объективно существующей дифференциации общества, и его использование для анализа современной журналистики, следовательно, в известных пределах оправдано. Но он существует наряду с другими концепциями, среди которых отнюдь не занимает приоритетного положения.

В связи с данной темой коснемся запутанного вопроса о первом нормативном акте по вопросам прессы в России после Октябрьской революции — Декрете о печати (1917). Его содержание зачастую приводят в качестве примера тоталитарного притеснения оппозиционных изданий большевистскими властями. Обвинения строятся либо на неточном знании текста документа, либо на тенденциозном его прочтении.

У вопроса о Декрете есть две стороны — юридическое содержание документа и практика его применения. С правовой точки зрения он соответствует тем нормам, которые можно было бы назвать разумными ограничениями, накладываемыми на деятельность прессы. Согласно Декрету, закрытию подлежали не буржуазные издания как таковые, а те, которые, во-первых, призывали к открытому сопротивлению или неповиновению правительству, во-вторых, сеяли смуту путем клеветнического извращения фактов или, в-третьих, призывали к явно преступным, уголовно наказуемым деяниям. Для сравнения сошлемся на французский закон о печати, принятый в 1881 г. в результате многолетней, исполненной жертв борьбы за свободу слова и прессы. На рубеже XIX—XX вв. в других странах его воспринимали как образец для подражания, а в самой Франции он без принципиальных изменений действует по сей день. К преступлениям печати, по этому закону, относятся, во-первых, провокации убийств, грабежей и т.п., а также возбуждение войск к неповиновению властям, во-вторых, преступления против общественных интересов, в-третьих, клевета и оскорбление частных лиц, а также глав иностранных государств и дипломатических представительств. Как видим, набор преступлений очень схож с теми, которые перечислены в Декрете. Подобные основания для санкций по отношению к СМИ включены и в современное российское законодательство.

Однако предусмотренный в Декрете механизм его действия допускал произвол в решении судьбы той или иной газеты, ибо оно принималось во внесудебном порядке — органами исполнительной власти, административно. В тексте документа резонно отмечалось, что он необходим лишь как временная форма регулирования и будет заменен самым широким и прогрессивным законодательством, когда новый порядок упрочится и наступят нормальные условия общественной жизни. Тогда всякие административные воздействия на печать прекратятся, для нее будет установлена полная свобода в пределах ответственности перед судом. Первый опыт гласного судебного разбирательства был предпринят в практике революционных трибуналов печати, введенных в начале 1918 г. другим декретом. Предполагалось, что в публичных слушаниях по вопросам об искажении прессой фактов будут на равных участвовать обвинители и защитники. Тем самым наметилась тенденция к изменению механизма государственного контроля деятельности прессы.

Однако на практике дело обернулось совсем иначе. Во-первых, Декрет о печати попросту не успел стать действующим нормативным документом общероссийского значения. Развернувшиеся через короткое время иностранная интервенция и гражданская война лишили его силы, фактически отменили. Кроме того, в отдельных районах страны (в Москве, на Дону и др.) были приняты собственные декреты о печати. Во-вторых, для подавления оппозиционной прессы использовались гораздо более мощные механизмы, чем нормы, записанные в Декрете: экспроприация типографий и запасов бумаги, введение государственной монополии на платные объявления и др. С печатью крупных буржуазных партий, по существу, было покончено скоро, хотя мелкобуржуазные по ориентации издания еще существовали довольно длительное время. В период НЭПа частные издательства стали возрождаться, в Москве их насчитывалось более двухсот, в Петрограде около ста. В-третьих (и это самое главное), «нормальные условия» не складывались еще очень долго. С середины 1920-х гг. в государстве стал утверждаться партийно-административный тип управления журналистской деятельностью, не опиравшийся ни на Декрет, ни на другие специальные юридические акты.

Нормативно-правовой подход к свободе печати предполагает точное определение взаимных обязательств, возможностей и ответственности прессы, государства, юридических лиц, граждан в процессе массово-информационной деятельности. Эти положения закрепляются в международных договорах, национальном законодательстве, административных подзаконных актах, этических кодексах и других регулятивных документах. Первое по значимости место среди них занимают законы. Такой подход принят как главный в большинстве развитых стран, в том числе и в России.

Для нашей страны использование нормативно-правового подхода к свободе печати играет роль принципиального выбора в пользу демократии. Хотя нормативные акты, касающиеся прессы, появлялись в России регулярно и в течение долгого исторического периода, они скорее накладывали на журналистов обязанности, чем гарантировали им свободу в более или менее узких границах. Такое законодательство получило название запретительного. Первым в этом ряду стоит указ Петра I об издании газеты «Ведомости», который предписывал государственным учреждениям снабжать редакцию сведениями. При всех следующих императорах развивалось и множилось цензурное законодательство. Под цензурой понимается надзор над прессой извне, прежде всего со стороны государства. Она может быть предварительной (как требование от редакции до публикации согласовывать сообщения и материалы) и карательной (в форме наказания за нарушение границ дозволенного). По сравнению с другими государствами Европы в России эта практика не только сохранилась на чрезвычайно долгий срок, но и была особенно жесткой и многообразной. Так, наряду с общей цензурой существовала ведомственная (духовная, военная и др.), вместе с внутренней — внешняя (разрешение на ввоз литературы).

Естественно, что прогрессивно настроенные общественные деятели выступали и за смягчение этого порядка, и за его полную отмену. Например, в 1850-х гг. общественность широко обсуждала записку Ф.И. Тютчева «О цензуре в России», направленную им канцлеру А.М. Горчакову. Тютчев сам служил по цензурному ведомству, но прежде он много лет прожил в европейских странах и убедился, что «нельзя налагать на умы безусловное и слишком продолжительное стеснение и гнет без существенного вреда для всего общественного организма». К сожалению, его мысли и предложения, направленные на то, чтобы изменить отношение властей к печати, не были услышаны правительством. Министр внутренних дел в докладе, прочитанном императору Александру И, выразил свой взгляд на печать следующими словами: «Пресса по существу своему есть элемент оппозиционный...»[6].

В дальнейшем предпринимались более или менее радикальные попытки создать правовую базу свободы слова. Энергичным толчком для этого служили революционные события. В 1905 году они вынудили царя выступить с манифестом, где свобода слова провозглашалась вместе с другими либеральными обещаниями. Партия кадетов примерно тогда же разработала проект закона о печати, согласно которому цензура отменялась и печать объявлялась свободной. В 1913 году уже правительство от своего имени вынесло на широкое обсуждение долгожданный проект закона о печати, но он так и не был принят. Новые законопроекты создавались после Февральской революции, когда Временное правительство объявило, что печать свободна[7]. Однако тогда нормативно-правовой подход к свободе прессы не восторжествовал на практике.

На протяжении почти всего советского периода отечественной истории сохранялась служба цензуры, т.е. материалы печати, радио и позднее телевидения проходили через предварительный административный контроль. Это не значит, что не существовало каких-либо законодательных положений, устанавливающих правовые рамки деятельности СМИ. Они зафиксированы в текстах конституций, которые на разных этапах действовали в нашей стране, причем буква и социальный смысл формулировок менялись в зависимости от юридического определения характера государственного строя. В Конституции 1918 г. свобода печати гарантировалась прежде всего пролетариату и беднейшему крестьянству, в 1936 г. — трудящимся, а в 1977 г. — гражданам, в соответствии с интересами народа и в целях укрепления и развития социалистического строя. Движение от пролетариата к гражданам означает расширение круга субъектов, обладающих правами и свободами. Предусматривалась также передача в распоряжение народа материальной базы СМИ. Тем не менее фактически свобода слова реализовывалась в ограниченных пределах.

Первый в нашей стране закон о СМИ носил название «О печати и других средствах массовой информации». Он был принят в СССР в 1990 г. В основе его концепции лежали провозглашение свободы массовой информации, отмена цензуры и правовое регулирование журналистской деятельности в различных ее проявлениях. Так завершился долгий и трудный путь к нормативно-правовому разрешению вопроса о свободе печати. В начале 1990-х гг. собственное законодательство о СМИ начали разрабатывать некоторые тогдашние советские республики. В Российской Федерации с 1992 г. действует, с дополнениями и изменениями, Закон «О средствах массовой информации». Он опирается на действующую Конституцию, которая имеет приоритетное значение, хотя и была принята позднее. В Конституции закреплены принципиальные основы информационного права: свобода мысли и слова, запрет на антигуманную пропаганду в различных ее проявлениях, беспрепятственное движение информации, запрет на цензуру (ст. 29), идеологический плюрализм (ст. 13), неприкосновенность частной жизни (ст. 23 и 24) и др.

Закон «О средствах массовой информации» представляет собой объемный и комплексный документ. Самое существенное положение, отражающее современную трактовку взаимоотношений журналистики с социальным миром, изложено в статье 1:

В Российской Федерации поиск, получение, производство и распространение массовой информации, учреждение средств массовой информации, владение, пользование и распоряжение ими, изготовление, приобретение, хранение и эксплуатация технических устройств и оборудования, сырья и материалов, предназначенных для производства и распространения продукции средств массовой информации, не подлежат ограничениям, за исключением предусмотренных законодательством Российской Федерации о средствах массовой информации.

Ограничение прав общества и государства выражается прежде всего в том, что не допускается цензура СМИ, т.е. требование от редакции (со стороны любых должностных лиц и организаций) предварительного согласования сообщений и материалов, а равно наложение запрета на распространение сообщений и материалов (ст. 3). Со стороны прессы не допускается использование СМИ в целях совершения уголовно наказуемых деяний, для разглашения сведений, составляющих специально охраняемую законом тайну, для распространения материалов, содержащих публичные призывы к осуществлению террористической деятельности или публично оправдывающих терроризм, других экстремистских материалов, а также материалов, пропагандирующих порнографию, культ насилия и жестокости. Запрещено также использование скрытых вставок и иных способов распространения информации, оказывающих вредное влияние на здоровье людей. Введены специальные запреты, касающиеся распространения информации об экстремистских организациях, наркотических средствах и психотропных веществах (ст. 4).

Общество и пресса как бы заключили между собой договор, обязуясь соблюдать взаимные интересы. Общество определяет санкции, которые вводит в действие, если журналисты нарушают поставленные условия. Но никто не решает за редакцию, какие материалы ей следует публиковать. Такое решение принимают главный редактор, редколлегия, автор — и они несут за него полную ответственность. С отменой предварительной цензуры резко возросли и профессиональный риск, и требования к эрудиции журналистов в специальных вопросах, особенно в правовых.

Данное положение соответствует нормам, принятым в мировом сообществе. Международный пакт о гражданских и политических правах (1976) предусматривает, что пользование свободой слова налагает особые обязанности и особую ответственность. Оно может быть, следовательно, сопряжено с некоторыми ограничениями, которые, однако, должны быть установлены законом и являться необходимыми:

  • а) для уважения права и репутации других лиц,
  • б) для охраны государственной безопасности, общественного порядка, здоровья или нравственности населения.

Заметим, что в интересах государственной безопасности может временно возрождаться и институт цензуры — в случае введения чрезвычайного или военного положения. Такая практика встречается за рубежом. Например, во время войны в Персидском заливе США ввели военную цензуру на видеоинформацию с театра боевых действий, подобным образом поступал Тель-Авив и т.д.

Чтобы разбираться в законодательстве о СМИ и, конкретнее, в тексте Закона «О средствах массовой информации», надо выделить те отношения, которые складываются между участниками массовоинформационного обмена и нашли отражение в документе. Структура отношений такова: общество и государство — СМИ; учредитель и издатель — редакции СМИ; редакция — автор; редакция и автор — «действующие лица» публикации (граждане и юридические лица); редакция и автор — источник информации; СМИ — население (граждане) и др. В каждой «паре» стороны нагружены взаимными обязанностями и наделены правами. Подробно эта тематика изучается в курсе правовых основ журналистики.

Закон «О средствах массовой информации» является центральным звеном сложной системы правового регулирования в области СМИ. Его содержание конкретизируется и развивается в других законодательных актах, которые затрагивают специальные аспекты журналистского производства. Например, вопросы защиты чести и достоинства граждан, задетых в СМИ, толкуются в Гражданском кодексе, равно как и вопросы охраны интеллектуальной собственности и авторских прав. Закон «Об обязательном экземпляре документов» обязывает редакции бесплатно доставлять экземпляр своей продукции в библиотеки, фонотеки и другие хранилища. Без этого невозможно обеспечить регулярное накопление социально значимой информации и, следовательно, процесс познания обществом самого себя. Закон «О порядке освещения деятельности органов государственной власти в государственных СМИ» определяет порядок использования средств информации официальными лицами и учреждениями, от президента до отдельного депутата.

В начальном теоретическом курсе мы не имеем возможности описывать другие многочисленные документы, юридически обеспечивающие функционирование журналистики. Сейчас нам важно уяснить, что ценность нормативно-правового подхода к свободе прессы измеряется не наличием самих по себе законодательных актов, а совокупным результатом их действия. Система юридических документов и судопроизводства должна обеспечивать духовную независимость личности и баланс интересов всех социальных субъектов, причастных к деятельности СМИ, — и тогда она действует во благо. В конечном счете даже не так существенно, из каких элементов она состоит в том или ином государстве, как она внутренне устроена, все ли «обязательные» компоненты в нее включены.

Вот как, например, характеризуют свое национальное законодательство британские юристы: «В Великобритании нет закрепленной на бумаге конституции и, следовательно, нет и конституционных гарантий свободы слова. Отсутствует и всеобъемлющий закон о печати, устанавливающий права средств массовой информации и налагающий на них ограничения. Концепция свободы слова имеет запретительный характер. Законодательство изобилует ограничениями, установленными парламентом или прецедентным правом (правовая система, основанная на аналогии с решением, имевшим место в прежней судебной практике. — С.К.). Свобода слова существует лишь в рамках этих запретов... каждый волен делать все, что не запрещено законом...»[8]. Авторы этого обзора отнюдь не считают сложившийся порядок идеальным, они видят преимущества более ясных и точных правил регулирования, принятых в других европейских странах. Однако при всем при том Великобритания по заслугам пользуется репутацией оплота классического либерализма, и упреки в притеснении печати к ней относятся в гораздо меньшей степени, чем ко многим другим государствам.

Наоборот, в стопроцентном соответствии с буквой законодательства может быть установлен такой режим, при котором духовные свободы фактически умерщвляются. Тотальная зарегламентированность всей общественной жизни ничем не лучше, если не хуже, чем отсутствие каких-либо ограничений. Чтобы избежать этого, нормативно-правовое мышление должно сочетаться с теми идеями, которые составили ядро гуманистических концепций свободы печати. Как раз в истории Англии мы встречаемся с наиболее резкими выступлениями против всепроникающего контроля над гражданской сферой и личным бытием человека. Великий трибун свободы Джон Мильтон в памфлете, обращенном к парламенту и получившем известность под названием «Ареопагитика» (1644), так изобразил развитие идеи контроля прессы.

«Если мы хотим регулировать печать и таким способом улучшать нравы, то должны поступать так же и со всеми увеселениями и забавами... В таком случае нельзя слушать никакой музыки, нельзя сложить или пропеть никакой песни... Нужно установить наблюдателей за танцами, чтобы наше юношество не могло научиться ни одному жесту, ни одному движению или способу обращения, кроме тех, которые этими наблюдателями считаются приличными... Понадобится труд более двадцати цензоров, чтобы проверить все лютни, скрипки и гитары, находящиеся в каждом доме... Следует также обратить внимание на окна и балконы; это — самые лукавые книги, с опасными фасадами... Далее, за какой национальный порок более, чем за наше домашнее обжорство, повсюду идет о нас дурная слава? Кто же будет руководителем наших ежедневных пиршеств? И что нужно сделать, чтобы воспрепятствовать массам посещать дома, где продается и обитает пьянство? Наше платье также должно подлежать цензуре нескольких рассудительных портных, чтобы придать ему менее легкомысленный покрой»[9].

Тогда, в XVII в., подобная конструкция общества представлялась автору нереальной — «атлантидской и утопийской», по его словам. Ее изображение потребовалось для того, чтобы рельефно показать депутатам парламента, как сильно они заблуждаются, вводя ограничения для печати, и как мало преуспеют в своих намерениях. Однако в XX в. другой английский литератор Дж. Оруэлл опубликовал роман «1984», в котором описана страна, пронизанная надзором за тем, не совершают ли «мыслепреступлений».

«На каждой площадке со стены смотрело все то же лицо. Портрет был выполнен так, что, куда бы ты ни стал, глаза тебя не отпускали... Вдалеке между крышами скользнул вертолет, завис на мгновение... Это полицейский патруль заглядывал людям в окна... Телеэкран работал на прием и на передачу. Он ловил каждое слово, если его произносили не слишком тихим шепотом...». Саркастические прогнозы Мильтона воплотились в реальность.

Столица описанной страны называлась Лондон. Это не случайный для автора выбор. Роман «1984» в жанровом отношении принадлежит не к утопиям (повествование о несбыточном идеально хорошем), а к антиутопиям. В произведениях этого плана обычно шаржированно отражаются неблагоприятные тенденции, которые реально обозначились в жизни, в опыте и умах человечества. Оруэлл показал те угрозы личной независимости человека, которые в бюрократизированном и технизированном обществе ощущает на себе житель благопристойной Англии, как и население других стран. Российские читатели его книги с полным основанием находят в ней прямые параллели со своей национальной историей и видят предостережение на будущее.

Какой бы подход к свободе печати ни преобладал в теории и общественной жизни, на практике решение этого вопроса предстает как перманентный процесс, а не разовая акция. Реализация даже самой взвешенной и гармоничной концепции оборачивается столкновением интересов, конфликтами, поиском компромиссов и т.п. В этот многосложный процесс вовлекаются все более широкие слои общественности, отнюдь не узкий круг политиков и журналистов. Учитывая данное обстоятельство, современная наука переносит акценты в понимании проблемы и путей ее решения. Разрабатывается, например, теория, согласно которой гарантами свободы слова уже не являются СМИ и журналисты. Гарантом стала общественная среда — тот героически сражающийся за свободу слова авангард, а именно граждане, для которых она является залогом как демократии, так и качества жизни. На долю СМИ и журналистов выпадает обязанность на практике осуществлять свободы граждан[10].

Так определяются параметры ценностного подхода к свободе печати. Свобода предстает как достояние общественности, но не в меньшей степени и каждой личности. Личность в данном случае — это субъекты массовых коммуникаций: собственник медийных ресурсов, «писатель» и «читатель». Небывалое развитие информационных технологий привело к решительному изменению взаимоотношений между ними, все более устаревшим и неверным оказывается прежнее разделение на активную и пассивную стороны взаимодействия. Все они активны, хотя и в разных «жанрах», все имеют возможность свободного личного выбора вида, форм и направленности своего поведения в медиапространстве. Вчерашний «читатель» становится «писателем», он способен доносить до внешнего мира свои новости и мнения, создавая посты, оставляя записи в блогах и на форумах в Интернете. Тем самым он поднимается на новый уровень личной коммуникационной свободы.

Ценностный подход предполагает, что каждый человек, во-первых, осознает наличие у него персональной коммуникационной свободы, во-вторых, относится к ней как к ценности высокого порядка и, соответственно, дорожит ею, в-третьих, стремится использовать ее в максимальной степени для достижения намеченных целей. Поведение, ориентированное на четко обозначенные цели, носит название целерационалъного. Далее возникают вопросы, имеющие принципиальное значение. На достижение каких целей направлена активность в коммуникационной среде? Иными словами, во имя чего человек делает свободный выбор своего медиаповедения? Цели могут иметь сугубо прагматический характер: например, собственник СМИ ищет материальную выгоду, журналист стремится сохранить за собой рабочее место, а пользователь Сети удовлетворяет свои потребительские интересы, отыскивая занимательные видео. В ценностном измерении такое использование свободы будет явно неполным.

Гораздо выше оценивается поведение, нацеленное на развитие и выражение своего потенциала, или на самоактуализацию личности. Выше мы уже говорили о том, что журналистика открывает необычайно широкие возможности для проявления способностей человека, в том числе его творческих задатков. В немалой степени это можно отнести к любой деятельности в сфере медиа. Развитие и выражение себя становится ценностью, которой подчиняется содержание медиаповедения. Оно, в свою очередь, становится ценностно-рациональным. Но и в этом случае существует крайность, снижающая уровень ценности. Имеется в виду эгоцентрическая замкнутость на собственной персоне, вне взаимодействия с общественными интересами.

Высшим проявлением свободного ценностно-рационального поведения служит осознанное слияние личных устремлений с гражданскими целями. Для профессиональной публицистики этот синтез изначально естествен и органичен. Но в условиях активного массового использования медийных ресурсов мы вправе применять данный ценностный измеритель свободы и к поведению непрофессиональных авторов — всех тех индивидов, кто включает свои произведения в единое медиапространство общества[11].

  • [1] Маку шин ЛМ. Информационная безопасность: цензурный режим и печать.1825—1855. Екатеринбург, 2008. С. 156.
  • [2] Emery М., Emery Е. The Press and America. 6th ed. Englewood Cliffs (USA), 1988. P. 12.
  • [3] Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 34. С. 213.
  • [4] Есин Б.И. Русская газета и газетное дело в России. М., 1981. С. 19.
  • [5] Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 44. С. 78.
  • [6] Цит. по: Жирков Г.В. Ф.И. Тютчев о цензуре // Невский наблюдатель. 1997. №1.С.44,45.
  • [7] См. подр.: Бережной А.Ф. К истории отечественной журналистики. СПб., 1998.
  • [8] Законы и практика СМИ в одиннадцати демократиях мира (сравнительныйанализ) / под общ. ред. М.А. Федотова. М., 1996. С. 32.
  • [9] Мильтон Д. О свободе печати (Ареопагитика) // История печати : антология.М„ 2001. С. 38.
  • [10] Норденстренг К. Структура медийной этики, или Как регулировать этическиевопросы в демократическом обществе // Саморегулирование журналистского сообщества:опыт и проблемы жизнедеятельности / под ред. Ю.В. Казакова. М., 2003. С. 12—15.
  • [11] Подробнее о личной коммуникационной свободе и ее ценностном измерениисм.: Корконосенко С.Г., Кудрявцева М.Е., Слуцкий П.А. Свобода личности в массовой коммуникации / под ред. С.Г. Корконосенко. СПб., 2010; Корконосенко С.Г., Кудрявцева М.Е.,Слуцкий П.А. Коммуникационная свобода личности: субъекты и гарантии / под ред.С.Г. Корконосенко. СПб., 2012.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >