МОДЕЛИ ЖУРНАЛИСТИКИ И ЖУРНАЛИСТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Рассмотренные нами взгляды никогда не оставались достоянием одной лишь отвлеченной от практики науки. Каждая из них находила и находит воплощение в реальной журналистике — в понимании ее задач, организации системы СМИ, профессиональных установках редакторов и корреспондентов, содержании и тональности публикаций. На базе теорий складываются модели журналистики как общественного явления и рода деятельности. В учебной литературе в этой связи правомерно говорится об исторических типах журналистики[1]. Но мы используем слово «модель», которое позволяет избежать терминологической путаницы с другой темой нашего курса — типологией СМИ. Кроме того, это понятие, как представляется, передает очень важный оттенок смысла: мы рассматриваем определенные конструкцию прессы, ее устройство, а не только ее классификацию на фоне сменяющихся исторических периодов. В конструкцию входят две главные составляющие — место и роль журналистики в той или иной социальной системе и обусловленная ими практика, т.е. содержание, методика и техника труда.

Модель журналистики — явление конкретно-историческое. Говоря это, мы имеем в виду ее зависимость не столько от времени как такового, сколько от общественной среды, под воздействием которой она формируется. Среда же для прессы складывается из сложнейшего переплетения обстоятельств: социально-государственного устройства, преобладающих идеологических течений, культурных традиций и особенностей нации, уровня зрелости журналистской профессии и др. Если мы так понимаем происхождение моделей, то исчезает почва для их прямолинейного сопоставления, вплоть до того, что иногда становится неуместной их критическая оценка по меркам другой социальной формации. При самом горячем желании невозможно отменить закономерную связь: модель прессы хороша постольку, поскольку она адекватна среде, в которой существует. Конечно, речь идет не о сиюминутной конъюнктуре, а о глубинной природе данного общества и перспективах его прогрессивного изменения.

Ветеран газеты «Известия» А. Плутник писал в этой связи: «Мне отнюдь не хотелось бы принижать достоинства современной журналистики, сравнивая ее с той, что существовала вчера. Сравнивать-то надо не с теми газетами и журналами, которые существовали в принципиально иных исторических условиях. Сравнивать надо с тем, насколько тогда и теперь реализует пресса предоставленные временем возможности... Должен, однако, заметить, что доступные возможности времени журналистика не реализует и наполовину». Иное дело, что потенциал качественного роста советской журналистики был в значительной степени исчерпан, как и у всего «застоявшегося» общества.

История России знает случаи, когда оригинальные, но чужеродные для данных обстоятельств модели печати отторгались средой. В середине XIX в. О.И. Сенковский, известный под псевдонимом Барон Брамбеус, выпускал журнал «Библиотека для чтения». На протяжении десятилетий он с подвижническим упорством пытался внедрить тип «легкого» издания, насыщенного более занимательными историями и фактами, чем идеями, и ему удалось завоевать популярность у массовой аудитории. Однако интеллектуальная публика считала своими кумирами публицистов совсем другого склада — тех, кого И.Г. Чернышевский называл колонновожатыми, духовными вождями. Соответственно у критиков-современников деятельность Сенковско- го не получила признания. А.И. Герцен так образно оценил его успехи: «Сначала ракеты, искры... свистки, шум, веселый тон, развязный смех — привлекли всех к его журналу, — посмотрели, похохотали и разошлись мало-помалу по домам»[2]. Но уже в конце XIX — начале XX в. в России утвердился буржуазный уклад жизни, ведущим типом издания стала газета, а не толстый публицистический журнал. Новую модель прессы олицетворяли летучий, вездесущий репортер В. Гиляровский, фельетонист В. Дорошевич, называвший печать приятным утренним собеседником, не обременявшая себя моральными обязательствами газета А. Суворина «Новое время» с ее миллионными тиражами. Время и в самом деле стало новым, оно востребовало иной тип журналистского сознания и практики.

Модели журналистики получили в литературе определенные названия, которых будем придерживаться и мы. Их особенности находятся в тесной связи с теоретическими концепциями печати, которые рассматривались выше.

Феодально-монархическая пресса воплощает в себе главным образом авторитарную концепцию — как «зеркало» породившей ее социально-политической системы. Однако выводы противников авторитаризма о том, что она изначально несет обществу зло, а не благо, были бы скороспелыми. Поскольку человечество в своем политическом развитии не могло избежать стадии абсолютизма, постольку и пресса этой формации была явлением необходимым и в значительной мере полезным. Вспомним, что периодическая печать в России возникла благодаря державной воле Петра I. Правильнее будет объективно охарактеризовать данный тип, без критической риторики. Прошлое нашей страны дает классически чистый образец данной модели.

Ей свойственны подконтрольность редакционно-издательского дела — через лицензирование, цензуру, назначение руководителей, поощрение лояльных издателей и публицистов и наказание строптивых. Свобода печати фактически принадлежит правящему сословию, но не широким слоям населения. Россия в данном отношении не являлась исключением из общемирового правила. В условиях абсолютизма в Англии, Германии, Испании, Италии и других европейских странах частной прессе было запрещено касаться политических вопросов или, по меньшей мере, трактовать их по своему усмотрению. Нормативным источником для рассуждений о политике являлись немногочисленные официальные издания, которые определяли единый общегосударственный «стандарт» объяснения важных общественных событий и процессов. Пресса рассматривается как орудие государственного строительства и управления делами в стране в духе политики монархической власти. Так посредством печатного слова обеспечиваются единство и целостность государства, в том числе с точки зрения взаимодействия столицы и отдаленных окраин. В этом смысле показательно, что в 1830-е гг. в провинциях по указанию столицы была создана сеть газет под «типовым» названием «Губернские ведомости» — официальных правительственных органов, которые много способствовали просвещению и консолидации нации.

В идеологическом отношении монархическую журналистику отличает патриотизм, в широком спектре его тонов — от искренней преданности своему народу до патриотизма так называемого казенного и квасного. Разумеется, любовь к отечеству нераздельно сливается с прославлением трона. Феодализму присущ симбиоз светской и религиозной власти, обожествление правящего режима, что находит отражение в материалах прессы. В печати открыто заявляется национальная идея, получившая высочайшее одобрение. В этом контексте нельзя не сослаться на формулу «православие, самодержавие, народность», выработанную министром Николая I графом С.С. Уваровым. В круг идеологических установок входит и забота о народном просвещении. В этой связи исследователи указывают на основное внутреннее противоречие николаевского цензурного режима. «Он призван поддерживать, по крайней мере не препятствовать, формированию печати, делающей доступными знания, необходимые стране... И одновременно он есть орудие борьбы с мыслями и идеями, которые самодержавие считает „нравственно-политическими язвами"»[3]. При всей неровности политики царизма в этой сфере несомненно, что журналы и газеты несли населению страны колоссальные объемы знаний о мире, нередко компенсируя недостатки собственно образовательных учреждений. Характерно, что «отцы» и «матери» нации сами брали в руки перо, чтобы напрямую обращаться к «детям». Такова была Екатерина II, регулярно выступавшая с нравоучительными сочинениями в журнале «Всякая всячина», так поступали, например, французский король Людовик XII и фактический правитель страны кардинал Ришелье, которые на протяжении многих лет поставляли в опекаемую властью La Gazette Теофраста Ренодо статьи и документы.

Стремление управлять умами подданных влияет на содержание и литературную манеру промонархических изданий. Здесь непременно помещаются пространнейшие отчеты о церемониалах и происшествиях, имевших место при дворе, во всех деталях описываются наряды и манеры царствующей фамилии и ее свиты. Познакомимся с фрагментами отчета о Высочайшем смотре потешным на Марсовом поле — имеются в виду военные игры, которым, кстати сказать, посвящены и несколько крупноформатных снимков, запечатлевших участие в смотре императорской семьи (журнал «Огонек», 1913).

«В И часов на яхте „Александрия" прибыли Государь Император и проследовали с Наследником Цесаревичем и Августейшими Дочерями на катере „Петергоф" к Марсову полю, в сопровождении лиц свиты и начальствующих особ. Потешные склонили стяги, взяли на караул, забили барабаны, заиграла музыка... Государь Император верхом въехал на поле, Наследник Цесаревич и Августейшие Дочери следовали в коляске. При звуках гимна и кликах ребят Государь объехал, здороваясь, ряды потешных... Государь верхом занял место перед ними, и начались гимнастические упражнения... Осмотрев приготовленные для лучших потешных частей призы, Государь отпустил стоявшего на часах потешного, благодарил заведующих организациями и проследовал в Мраморный дворец, где депутации ожидали Его Величество с подношениями. Приняв депутации, Государь отбыл на яхту „Александрия" для следования в Петергоф». Собственно действию на Марсовом поле отводятся один абзац, да еще упоминание о том, что в Народном доме участников смотра «обильно накормили обедом и сладостями».

Пресса насыщена пропагандистскими приемами и интонациями, временами высокопарна, безапелляционна при утверждении официально признанных духовных ценностей. Такой стиль мышления и действия неизбежно приводит к консерватизму, косности, и это служит причиной перетекания читательского интереса к оппозиционным органам печати (если они есть), которые обычно отличаются большей свежестью идей и их разнообразием. Мы не случайно употребляем здесь настоящее время глаголов, потому что феодально-монархическая модель прессы не исчезла в прошлом. Ее можно встретить и в наши дни, хотя и в несколько модернизированных вариантах. Менее всего это относится к конституционным монархиям Европы, где королевский трон сохраняется, скорее, как символ преемственности эпох, в большей степени — к режимам единоличной власти, даже если они обладают формальными признаками демократии.

Религиозно-клерикальная модель имеет самостоятельное значение в тех общественных системах, где духовенство фактически осуществляет политическую власть или имеет решающее влияние на политику государства (теократия).

В светских государствах, которых на земном шаре большинство, конфессиональная (церковная) печать — это одно из направлений специализации по интересам части аудитории, такая же, как специализация по возрасту, профессиональным признакам и т.п. Свободное учреждение и деятельность подобных специализированных СМИ в полной мере отвечают гуманистическим принципам свободы совести, свободы слова и информации.

Со времени возникновения прессы взгляды на нее церкви как влиятельной общественно-политической силы претерпели существенные метаморфозы — от категорического неприятия и запретов (чем особенно «прославилась» католическая инквизиция) до построения собственной мощной системы СМИ. Ныне все мировые конфессии располагают не только специальными службами, курирующими массово-информационную деятельность, но и теоретическими разработками, призванными обеспечить эффективность влияния на аудиторию.

Начало же религиозно-клерикальной модели журналистики в Европе положили попытки церковных правителей взять под свой контроль всякое распространение новостей. Еще в XVI в. высшие иерархи католицизма устанавливали правила, согласно которым никто не имел права печатать новости без согласия местного епископата, и грозили смертной казнью тем, кто будет заниматься этим без ведома официальных властей[4]. Церковь выступала единым фронтом с монархией против свободы печати, поскольку она сама была элементом государства. Между прочим, Теофраста Ренодо поставил во главе крупнейшей газеты Франции не кто иной, как кардинал Ришелье — первый министр и фактический правитель во времена Людовика XIII. В царской России печать длительное время подвергалась двойной цензуре — правительственной (светской) и духовной.

Клерикальной модели журналистики присущи многие черты, которые мы обнаружили у феодально-монархической. Сходство объясняется прежде всего причинами исторического порядка — общностью судеб светской и религиозной власти в странах, где они когда-то составляли единое целое. Конечно, заметно усиливается собственно религиозная направленность в стратегии и тактике действий. Происходит как бы замещение главных фигур: вместо монарха в центре внимания оказывается религиозный лидер, вместо национально-государственного патриотизма — ценность единоверия и т.п. Клерикальная пресса отчетливо догматизирована по содержанию и способам преподнесения материала.

Здесь не было бы проблем, если бы речь шла о специализированной информации, адресованной верующей части аудитории. Но мы рассматриваем прессу той конфессии, которая является ведущей политической силой в государстве или даже правит в нем. В этом случае появляются негативные следствия монополизма в духовной жизни, возникает опасность принуждения граждан к единомыслию, а то и к аскетическому ограничению информационных контактов. Так произошло в одной из азиатских стран, где у руля власти стали исламские фундаменталисты. Населению было запрещено пользоваться домашними телевизорами, видеомагнитофонами и другими средствами связи с «нечистым» внешним миром, работать со съемочной техникой и давать интервью, мулла превратился в единственного передатчика и интерпретатора знаний. При этом официальная печать, конечно же, сохранилась.

На европейском континенте примеры религиозно-клерикальной журналистики дает Ватикан. Это крохотное государство уникально во многих отношениях: оно является мировой столицей католической веры, в нем сохранилась, как реликт средневековья, абсолютистская (без парламента) форма правления. Необычна и пресса Ватикана: тиражи печатных изданий многократно превышают численность населения. В папской резиденции выходят официальные бюллетени римско-католической церкви и ежедневная газета L’Osservatore Romano («Римский обозреватель»), действуют также Радио Ватикан, вещающее на десятках языков, телекомпания, информационное агентство. Под контролем понтифика (папы) находятся международные ассоциации католических журналистов. Как считают наблюдатели, система СМИ приносит бюджету государства большие убытки. Но Ватикан, разумеется, не откажется от нее, поскольку без массированной пропаганды он лишится влияния на течение религиозных и политических процессов в мире. К слову, на рубеже тысячелетий католическая церковь стала гораздо терпимее относиться к иным конфессиям, чем на прежних этапах истории, и в целом ее идеология уже не отличается былым радикализмом.

Черты буржуазной модели тем или иным образом возникают перед нами при изучении разных тем курса. Поэтому здесь можно ограничиться наиболее общей характеристикой этого крупнейшего явления современной цивилизации. В историческом времени его развитие разделяется на две фазы — раннюю и зрелую. На ранней фазе мы имеем дело с прессой, которая непосредственно «вытекала» из идеологии Просвещения и по своим конечным устремлениям носила буржуазно-демократический характер. Заявившая о себе при феодализме, будучи оппозиционной к режиму власти, она имеет заостренную антифеодальную и антиклерикальную направленность, в творчестве самых решительных своих представителей выступает против монархической власти за утверждение бессословного равенства и гражданских свобод. Эта пресса оказала мощное революционизирующее воздействие на современное ей общество. Характерно, что в Париже поставлен выразительный скульптурный памятник публицистам и поэтам Великой Французской революции — он занимает одно из самых видных мест в Пантеоне, где покоятся останки выдающихся деятелей национальной истории.

Названные черты отчетливо проявлялись в странах Европы. В России же, с ее исторически затянувшимся господством самодержавия и крепостничества, буржуазно-демократические движения формировались с заметным отставанием. Здесь гражданская публицистика по большей части развивалась в русле просветительства и критики злоупотреблений власти. Для подтверждения сказанного мы обратимся к редкостно выразительному примеру — к многогранной деятельности русского издателя и публициста Н.И. Новикова. Расцвет его творчества пришелся на царствование Екатерины II (вторая половина XVIII в.), т.е. на период, когда в России все настойчивее звучали голоса в защиту либерально-гражданских ценностей.

Новиков — великий русский просветитель и провозвестник будущих буржуазно-демократических веяний в духовной и политической жизни страны. Сам он отнюдь не принадлежал к сторонникам радикальных политических мер, ибо верил в разум и нравственное

11. И. Новиков

совершенствование человека. Тем не менее Новиков избрал для себя рискованную миссию быть прямым оппонентом императрицы в спорах о судьбах общества и, в частности, о назначении журналистики. Современники наблюдали за откровенной полемикой его журналов «Трутень» (открытое противопоставление более лояльному к власти журналу А.П. Сумарокова «Трудолюбивая пчела»), «Живописец» и других с официально-охранительными воззрениями. Если Екатерина проповедовала гражданскую покорность и послушание, то Новиков явно выступал против крепостного рабства, если она считала задачей литератора критику безличных пороков человеческого рода, то он отстаивал право бичевать конкретных носителей зла, если государыня призывала к сатире «улыбательной», то он своим примером утверждал обличительную.

Позднее Н.И. Добролюбов посвятит сатире екатерининского времени обширную статью, в которой придет к выводу, что она «не находила возможности развивать свои обличения», поскольку не ставила вопрос о необходимости «общей силы закона», призванного заменить феодально-государственный произвол. Но при этом критик заметит, что «весьма немногие из тогдашних сатир брали зло в самой его сущности; немногие руководились в своих обличениях радикальным отвращением к крепостному праву, в какой бы кроткой форме оно ни проявлялось. А это один из наиболее простых и ясных вопросов, и новиковская сатира его поставила много лучше других»[5]. Императрица не стала бы спорить с таким заключением: по ее повелению пу- блициста-вольнодумца арестовали и посадили в крепость, а деятельность вольных (частных) типографий была на долгие годы прекращена.

Сатиричность и полемичность вообще составляли характерные особенности буржуазно-демократической прессы в ее противостоянии дряхлеющему феодализму. Еще одна ее особенность выражалась в насыщенности текстов нравственно-философскими, а также экономическими, политическими рассуждениями, так что публицистические произведения нередко напоминали собой трактаты или ораторские речи.

Множеству публицистов просветительского и буржуазно-демократического направления не было дано увидеть свои идеи воплощенными в жизнь. Одних самодержавие заточало в крепость, когда проигрывало в журнальной полемике (как Новикова и Радищева), других пожирал огонь классовых сражений (как народных трибунов Великой французской революции), третьи становились свидетелями трансформации возвышенных лозунгов всеобщей свободы и равенства в земные, даже меркантильные ценности рыночного предпринимательства.

На стадии зрелости, в условиях господства буржуазно-капиталистических отношений, буржуазная пресса имеет мало сходства со своей предшественницей периода борьбы за демократию, во всяком случае, по внешним признакам. В идейно-политическом отношении она утрачивает принципиальную оппозиционность системе власти, ибо сама становится одним из институтов политической системы. Печать может выступать как критик действий конкретного правительства, но не как ниспровергатель основ государственного устройства. В содержательном плане она наполняется не столько пафосными размышлениями, сколько фактами повседневного бытия, всячески подчеркивая такое свое качество как объективность. С экономической точки зрения пресса становится областью выгодного помещения капитала, материальная прибыль превращается в ведущий стимул деятельности и критерий успешности предприятия (таково общее правило, знающее, разумеется, исключения). Соответственно ключевой фигурой в журналистике является не редактор или корреспондент, а собственник СМИ. Таким образом, свобода печати выглядит как сложное сочетание относительной независимости редакций от государственных институтов и практически абсолютной подчиненности интересам собственников. С производственно-технологической стороны буржуазная пресса характеризуется непрерывным совершенствованием и материальной базы, и профессиональной квалификации сотрудников — к этому ее подталкивают жесткие законы конкуренции.

Социалистическую модель журналистики также нужно представлять себе в развитии. Она зарождается в буржуазном обществе как побочная ветвь системы печати, созданной буржуазной демократией. В зависимости от обстоятельств и степени своей радикальности она либо действует легально (как во многих нынешних странах Европы), либо уходит в подполье (как это случалось в истории России). Однако в любом случае сохраняется коренной идеологический признак этой прессы — служение социалистической идее. В свою очередь ядром социализма как учения служит отрицание эксплуатации человека человеком, прежде всего на путях обобществления большей части средств производства. Таким образом, печать выступает против классического капитализма с его частнособственнической природой — за глубинное реформирование строя или за революционную смену господствующей формы собственности и политической власти.

В.И. Ленин

Однако пока фундаментальные преобразования в экономике и политическом режиме не произошли, легальная журналистика социалистических партий обычно несет на себе сильный отпечаток буржуазной системы прессы, поскольку вынуждена приспосабливаться к реальным условиям своего существования. На нее, как и на печать других партий, распространяется действие законодательства, рыночной конкуренции, общепринятых профессиональных стандартов.

В рамках нашей темы важнее остановиться на печати социалистического общества, в котором данная модель получает возможность реализоваться в полном виде. Резкое изменение социальной среды требовало столь же серьезных перемен в печати.

С наибольшей отчетливостью эти требования были выражены В.И. Лениным в первые годы советской власти в России. В статьях «О характере наших газет», «Очередные задачи Советской власти» и многих других работах он сформулировал программные установки для печати нового типа. Прежде всего основные средства производства газет переходят из частного владения в руки победившего рабоче-крестьянского большинства населения (по иной терминологии — трудящихся), и тем самым печать обобществляется. Далее, центр внимания переносится с завоевания власти на управление страной, прежде всего в области хозяйствования.

Следовательно, и для печати актуальным становится лозунг «Поменьше политики... Побольше экономики»[6]. Пресса превращается в инструмент хозяйственного строительства, изучая и освещая жизнь предприятий, с которых теперь снят покров частной коммерческой тайны. С помощью критики недостатков и пропаганды положительных образцов она выполняет задачи экономического воспитания трудящихся, хозяйственного контроля и политического самоуправления. Создание мощной индустриальной и научно-технической базы в аграрной по преимуществу стране было бы невозможно без самого активного участия печати.

Это ни в коей мере не означает, что она перестает быть орудием воспитания и идейно-политической борьбы — в программной постановке вопроса и тем более в реальной биографии советского общества. Согласно автору концепции, задача убеждения, воспитания народных масс всегда будет занимать важное место в управлении страной. Но только это будет воспитание в связи с практикой социалистического строительства, «проповедь действием». В течение десятилетий, прошедших после смерти Ленина, политические интересы властей стали откровенно превалировать в организации и практике журналистики. В духе жесткой централизации всей системы управления хозяйственной и общественной жизнью пресса была подконтрольна партийно-государственному аппарату — не меньше, если не больше, чем при царском режиме. Правящая партия строжайшим образом следила за кадровым составом редакций и содержанием публикаций, с середины 1920-х гг. материалы подвергались официальной цензуре.

В то же время огромен вклад печати в культурный рост населения, в его приобщение к большому миру, и особенно это справедливо по отношению к бывшим социальным «низам». За предвоенные годы фактически с нуля была построена всеохватная система изданий и радиовещания, включавшая в себя журналистику и для крестьянства, и для жителей национальных окраин, и для детей, и для работников различных областей хозяйства и т.д. Добавим к этому традицию привлекать к сотрудничеству в прессе авторский актив, организовывать при редакциях литературные, художнические и прочие объединения талантливых людей, регулярно и в больших количествах публиковать читательские письма, что не имело прецедента в мировой журналистской практике. Нельзя не сказать и о пристальном внимании к рядовому гражданину, или, как говорилось в те годы, к человеку труда. При всех несомненных политико-идеологических издержках советская журналистика обладала незаурядным умением воспевать героев-тру- жеников и героев-воинов, показывать мир повседневного обитания современников, защищать простого жителя страны в его противостоянии бюрократам. Правда, лишь до той черты, за которой затрагивались интересы государства и устои власти.

В современных условиях, когда материальные интересы владельцев СМИ стали преобладать над творческими и социальными ценностями прессы, опытные журналисты ищут в прежних порядках положительные стороны. Так, главный редактор газеты «Красноярский рабочий» В. Павловский в связи с решением новых владельцев закрыть крупнейшие газеты своего края пишет: «Эта партия (та самая — коммунистическая) не только считала печать своей верной подручной, но и всячески помогала редакциям газет и журналов. Опять же, со мной могут поспорить, но именно тогда журналисты чувствовали уважение к своей профессии. И не только со стороны... читателей, но со стороны руководства — и партийного, и советского. От людей пишущих требовали не столько восхваления власти (это, конечно, тоже было, но не в такой степени, как происходит сейчас), а показа передового опыта и критики недостатков».

Советским опытом не исчерпываются варианты построения социалистической модели прессы. В странах народной демократии (Восточная Европа) она приобретала несколько другие, национально-своеобразные черты. Так, в Германской Демократической Республике, где в отличие от Советского Союза сложилось многопартийное государство, выходили газеты Национально-демократической партии, Христианско-демократического союза и других политических объединений. В печати социалистической Югославии то и дело появлялись такие материалы, которые в Москве или Киеве были бы сочтены недопустимой идеологической вольностью. Кроме того, социалистическая модель, разумеется, видоизменялась вместе со своим историческим временем, и черно-белая пропаганда, например, начала 1950-х гг. мало походила на более «очеловеченную» прессу 1980-х.

Современная российская журналистика находится в поиске оптимальной модели своего построения и функционирования. С точки зрения своего статуса она простилась с наследием советского режима: в России провозглашены свобода массовой информации и недопустимость любого внешнего вмешательства в практику редакций. Реформы в политическом устройстве и в прессе России в начале 1990-х гг. породили у зарубежных наблюдателей надежду на то, в нашей стране, где не было инерции частной собственности в СМИ, удастся найти ответы на вопросы, которые пока не решены западной журналистикой. Как заявил тогда президент Международной организации журналистов А. Ролленберг, появился уникальный шанс создать новую модель системы информации — такую, что не контролировалась бы ни государством, ни какой-либо партией, ни законами рынка. Только общественностью!

Действительно, недостатки рыночного регулирования не менее очевидны для непредвзятых специалистов, чем изъяны других моделей. Еще в середине XIX в. русский исследователь печати Н.В. Соколов предупреждал об опасности коммерциализации журналистики, об ущербе, который погоня за рекламой наносит публицистике. Во второй половине XX столетия за рубежом шли напряженные поиски подлинно независимого типа прессы. Одним из воплощений этой идеи стало так называемое общественное (или общественно-правовое) телевидение, которое с успехом развивается в Европе и Америке наряду с другими формами собственности СМИ. Замысел заключается в том, чтобы исключить чье-либо стороннее вмешательство в вещательную практику, но при этом обеспечить их конкурентоспособность в борьбе за аудиторию. Главные черты общественного телевидения зафиксированы в документах Совета Европы, который уделяет ему специальное внимание: если содержание коммерческого ТВ определяется интересами прибыли, а государственного — влиянием органов управления, то в задачи общественного вещания входит всестороннее, полное отражение жизни общества, а также предоставление гражданам трибуны для обсуждения проблем и укрепление гласной демократии. Центральным вопросом становится такой механизм финансирования, который бы не вел к новому закабалению редакций.

Существует несколько источников поступления средств: абонентная плата, государственные субсидии (гарантированные законодательно, а не по произволу отдельных чиновников), доходы от рекламы и спонсорства, продажа аудиовизуальных произведений и услуг. Из мировой практики известно, что зачастую эти источники используются в комбинации, но при любом решении редакции фактически зависят не от них, а от своей репутации в глазах аудитории. Доля рекламных поступлений в структуре доходов, как правило, невелика. Именно этим обстоятельством объясняется разнообразие вещания, которое на коммерческих каналах обычно тяготеет к наиболее прибыльному «легкому» жанру — «мыльным операм» и т.п.

Общественное вещание предъявляет особые требования к профессиональному поведению журналистов. Оно как бы вступает в полемику с прагматически-рыночным рационализмом журналистики факта. На семинаре, посвященном становлению общественного телевидения в России, исполнительный директор общественного телевидения из Арканзаса (США) Сьюзан Ховарт дала следующую характеристику квалификации своих сотрудников.

«Обычно это люди с идеалами, желающие изменить ситуацию, люди, которые работают не на денежный результат, но, скорее, на свою миссию. Больших денег на общественном телевидении в США, конечно, не заработаешь, и у нас есть проблемы с привлечением талантов, но если иметь в виду удовлетворение, получаемое от того, что ты делаешь высококачественные программы... — для этого мы привлекаем людей, у которых есть какие-то ученые степени, и такой выбор отличается от выбора, который обычно делают коммерческие вещатели».

В 2013 году в нашей стране начала вещание первая федеральная компания общественного ТВ — Общественное телевидение России (ОТР). Его миссия включает в себя следующие целевые установки:

  • • выявление, публичное представление и защита значимых общественных интересов;
  • • развитие самосознания человека, социальных сообществ, групп и общества в целом;
  • • информация о разнообразных способах самоорганизации, вовлечение граждан в положительную социальную практику;
  • • обеспечение активного участия граждан в проектировании индивидуального и коллективного будущего.

Однако в целом формирование моделей журналистики подчинялось другой логике. Двигаясь в русле общих тенденций социально- экономического и политического развития страны, пресса, как принято говорить среди специалистов, одной из первых вошла в рынок. Частная собственность стала определяющим фактором ее организации и функционирования. Одновременно и государственные институты не утратили ни своего финансового влияния на редакции (по причине экономической слабости большинства из них), ни намерений использовать прессу в собственных интересах. Таким образом, подконтрольность журналистики ее официальным или скрытым фактическим владельцам сохранилась.

Конечно, обобщающие оценки нуждаются в уточнении, когда речь заходит о конкретных редакционных коллективах. Однако с уверенностью можно утверждать, что надолго сохранится своего рода многоукладность прессы: будут сосуществовать и доказывать свои преимущества различные формы собственности (государственная, частная, корпоративная) и организации СМИ.

Это относится и к болезненной для многих журналистов теме форм и методов труда. В связи с решительным внедрением в нашу прессу коммерческих стимулов все большее распространение получает манера работы, ядром которой служит рыночный факт: публикуется то, что хорошо продается. На этом фоне могут показаться архаичными литературные приемы из арсенала «старой» российской публицистики. Часто приходится слышать об «американизации» отечественной периодики и телевидения. Однако, во-первых, есть основания считать, что Россия скорее тяготеет к европейской школе прессы (французской, немецкой), которой свойственно уделять повышенное внимание анализу социальных проблем, а не только сообщать факты. Во-вторых, правильнее было бы привязывать изменения в стиле СМИ к тем процессам, которые идут во всей мировой культуре, а не к опыту какой- то одной нации. Для планеты в новом столетии актуальны дискуссии о том, каким образом глобализация и универсализация культур могут уравновешиваться национальной самобытностью. Журналистам вдвойне важно задуматься об этом, потому что они волей-неволей постоянно втянуты в межкультурный обмен.

В переводной учебной литературе встречаются такие, например, сентенции: не существует российской журналистики, польской журналистики, болгарской журналистики, как не может быть журналистики либеральной, республиканской, националистической, атеистической... Есть только хорошая и плохая журналистика[7]. Никто не станет оспаривать, что в жизни поляки отличаются от сибиряков, в том числе и по своим читательским пристрастиям, или что церковная печать мало похожа на вестник светской хроники. Но в фантазиях поборников универсализации журналистских культур этими различиями, оказывается, можно пренебречь...

Впрочем, звучат и более взвешенные суждения. Американский профессор журналистики Дэвид Моулд говорит так: «Мне думается...

что нет журналистики „вообще1'. Она меняется в зависимости от духовной культуры, присущей той или иной стране, особенностей ее исторического опыта. „Высокая" степень свободы в одном сообществе может восприниматься совершенно иначе в другом. Это как с цензурой. В одном государстве может быть допустимо то, что в другом считается оскорблением, покушением на моральные устои»[8].

Подобным образом насаждение некоего единого стандарта построения материалов вряд ли вызовет одобрение у квалифицированных отечественных авторов. Вот что по этому поводу пишет в журнале «Журналистика и медиарынок» лауреат премии Союза журналистов России А. Лебедева:

«...Беспристрастной журналистике, нас, провинциальных журналистов, учили, помню, на курсах в Москве. Преподаватель, всю жизнь проработавшая в английских газетах, пыталась вдолбить в наши головы, что в газете должен быть только один жанр — информация. А поэтому все материалы нужно строить по одной схеме: сначала лид, потом изложение факта, затем две разные точки зрения специалистов и экспертов в данном вопросе. И все — от себя ничего... <...> Я уехала с этих курсов в твердом убеждении, что это не для нас и не для наших читателей. Российские журналисты приучили российских читателей (а, может быть, наоборот, наша читающая публика всегда требовала этого от пишущей братии?) к другой прессе. К другим газетам и статьям, в которых авторская позиция есть».

Надо надеяться, что в конечном счете профессионально-творческая модель российской прессы вберет в себя прогрессивные элементы из багажа других стран и не растеряет собственные приобретения.

  • [1] Ворошилов В.В. Журналистика: учебник. 6-е изд. М., 2009; Прохоров ЕЛ. Введениев теорию журналистики : учебник. 8-е изд., испр. М., 2011.
  • [2] Щербакова Г.И. Споры о зарождении русской массовой журналистики. М., 2004.С. 208.
  • [3] Макушин Л.М. Информационная безопасность: цензурный режим и печать.1825—1855. Екатеринбург, 2008. С. 84—85.
  • [4] АйУрина Н.В. Клерикально-католическая журналистика в системе буржуазной пропаганды. М., 1976. С. 38.
  • [5] Добролюбов НА. Русская сатира в век Екатерины // Сочинения Н.А. Добролюбова.В 4 т. Т. 1-2. СПб., б. г. С. 155,114.
  • [6] Л2Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 37. С. 89—90.
  • [7] Рэндалл Д. Универсальный журналист. 3-е изд. Вел. Новгород; СПб., 1999. С. 7.
  • [8] МоулдД. Этот огромный, огромный мир... Живя в нем, непросто достичь единогопонимания ценностей //Медиа-дискурс. 2008. № 3. С. 6.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >