ПОСЛЕСЛОВИЕ КАК ПРЕДИСЛОВИЕ

«Я прихожу к вам сегодня как старый знакомый. Два года тому назад мы вместе приступили к изучению основных фактов экономической науки. Но мой теперешний курс имеет в виду не обогащать вас знаниями новых фактов...не менее важно спросить себя о смысле этих фактов. Спрашивая о смысле, мы спрашиваем не только о том, что есть, но и о том, что должно быть, о нормах или идеалах» .

Теперь мы знаем эту точку зрения.

  • 4 Историю экономических учений С.Н. Булгаков начал читать в Московском коммерческом институте (сегодня Российский экономический университет им. Г.В. Плеханова) в 1907 г. Трудно определить, о каком курсе именно идет речь. Студенческая комиссия Общества взаимопомощи студентов Московского коммерческого института, помимо спецкурса «История социальных учений», выпустила еще несколько изданий курсов лекций Булгакова: «История политической экономии» (1907), «Аграрный вопрос» (1907—1908 и 1909), «История экономических учений» (издавалась в одном томе и в двух, всего вышло восемь изданий с 1910 по 1919 г.). В современной литературе эти выпуски были переизданы В.В. Саповым.
  • 19. О пользе ленивых законодателей и градоначальников (перечитывая классиков)

Здесь уместно, на мой взгляд, сделать небольшое отступление и коснуться проблемы законодательных инициатив. Ведь если право есть свобода, обусловленная равенством, насколько оправданно необузданное и непродуманное законодательное вмешательство в дела человека. «В основе права, — по замечанию Соловьева, — лежит свобода как характеристический признак личности, ибо из способности свободы вытекает требование самостоятельности». Не являясь правоведом, не рискну рассматривать проблемы права в аспекте нравственной философии. Обращусь к русской классике, которую Соловьев, разумеется, хорошо знал. Высоко ценил Соловьев Щедрина: «О Салтыкове искренне пожалел и отслужил заупокойную обедню. Вот уж этого никем не заменишь», — пишет он 11 мая 1889 г. (18, с. 276).И 27 июля того же года: «Подписался на Салтыкова и читаю третий том — нахожу, что не устарело» (там же). Этот писатель затронул чрезвычайно важный вопрос о границах законодательных инициатив, о соотношении личности и государства. Полагаю, что гуманистическая позиция Салтыкова-Щедрина была близка позиции Соловьева по поводу значения государства и более узко — права и его связи с нравственностью.

Просматривая Интернет, наткнулся на сообщение: в одном американском городке в финал муниципальных выборов вышли две кандидатуры — нынешний мэр и... шимпанзе — обитатель зоопарка и любимица местной детворы. Помню, первой реакцией было: бред, там живут сумасшедшие. После некоторого размышления подумал: счастливые люди, они уверенны, что никакой мэр не сможет поколебать основы их существования, а в реформах они, видимо, не нуждаются. Гораздо важнее, что представительские функции будет исполнять обаятельное существо с рыжей шерстью. Победил на самом деле человек, но сути это не меняет. Люди серьезно верят в устойчивость своих институтов, непоколебимость сложившейся системы управления, в адаптацию к любым воздействиям, пускай даже абсурдным.

Сообщил об этом факте студентам в начале лекции по государственному управлению. К моему удивлению, это вызвало не смех, а лишь жалкую усмешку. Один слушатель сухо заявил: «То же самое я слышал по поводу кота». Вот так. А мы-то напрягаемся: изучаем достоинства кандидата, вникаем в тонкости предвыборной компании и делаем массу других подобных вещей. Все наладится, все исправится, вот придет следующий мэр. Не налаживается, не исправляется. Следующий мэр с юношеским энтузиазмом берется за дело и после него тоже надо исправлять и улучшать, но этого не происходит и количество проблем, мнимых или истинных, продолжает расти. Складывается впечатление, что любой градоначальник, дорвавшийся до власти, начинает прежде всего реализовывать свое представление об идеальном городе, не считаясь с объективной реальностью. Как правило, полностью реализовать ни одну идеальную модель не удается, поэтому город представляет собою хаотическое нагромождение обломков неудавшихся реформ.

Может быть, помните диалог Крутицкого и Глумова в пьесе А.Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты»:

  • — «Трактат о вреде реформ вообще». «Вообще»-то не лишнее ли?
  • — Это главная мысль вашего превосходительства, что все реформы вообще вредны.
  • — Да, коренные, решительные; но если неважное что- нибудь изменить, улучшить, я против этого ничего не говорю».

Крутицкий, разумеется, персонаж сатирический: заскорузлый ретроград, цепляющийся за прошлое. Но можно посмотреть на это иначе. Что если он предчувствовал страшные потрясения, которые обрушатся на его страну и сметут его цивилизацию?

Страшен любой неограниченный правитель с идеями. Вспомним Ликурга в Спарте. Своим неуемным законодательством он уничтожил деньги и практически уничтожил частную собственность. Из такого состояния Спарта не могла выйти потом пять веков. Платон, Мор, Кампанелла предлагали идеальные законодательные конструкции, предполагавшие радикальное переустройство общества. Читать такие книжки интересно, а вот жить по ним... Многих решительных законодателей, вошедших в историю как герои, вы можете вспомнить сами. Хорошо было сказано по поводу одного из них: «Сколько тысяч людей должно было погибнуть, чтобы Наполеон стал великим!».

Разве нас ничему не научила хотя бы «История одного города» Салтыкова-Щедрина? Сколько несчастий на головы бедных глуповцев обрушили деятельные градоначальники! Я бы даже сказал рьяные. Одна идиотская реформа, едва начавшись, сменялась другой. Каждый градоначальник — бурлящий харизматический котел со своими тараканами в голове. И каждый желал счастья горожанам сообразно своим железобетонным установкам. Никто из них не поинтересовался, правда, в чем заключается это счастье в представлении горожан. Но когда вообще градоначальники интересовались мнением простых людей?

На фоне паноптикума реформаторов в книге выделялся один градоначальник. В школе на нем не акцентировали наше внимание. А зря.

Как отмечает писатель, градоначальником прибыл подполковник Прыщ и привез с собой упрощенную систему администрации. По принятому обыкновению, он сделал визиты к городским властям и прочим знатным особам и при этом развил перед ними свою программу.

«— Я человек простой-с, — говорил он одним, я не для того сюда приехал, чтоб издавать законы-с. Моя обязанность наблюсти, чтобы законы были в целости и не валялись по сто- лам-с. Конечно, и у меня есть план компании, но этот план таков: отдохнуть-с!»

Другим он говорил, что новых законов не любит и издавать их не желает. Изображал себя градоначальник в следующих красках: «...В сражениях не бывал-с, но в парадах закален даже сверх пропорции. Новых идей не понимаю». В первый же праздничный день он собрал генеральную сходку глуповцев и перед нею подтвердил свои взгляды на администрацию. «— Ну, старички, — сказал он обывателям, — давайте жить мирно. Не трогайте вы меня, а я вас не трону. Сажайте и сейте, ешьте и пейте, заводите фабрики и заводы — что же-с! Все это вам же на пользу! По мне, даже монументы воздвигайте, — я и в этом препятствовать не стану! Только с огнем, ради Христа, осторожнее обращайтесь... Имущества свои попалите, сами погорите — что хорошего!»

Либерализм столь беспредельный, как отмечает Салтыков-Щедрин, заставил глуповцев призадуматься: нет ли тут подвоха? Казалось странным, что градоначальник не только отказывается от вмешательства в обывательские дела, но даже утверждает, что в этом-то невмешательстве и заключается вся сущность администрации.

«— И законов издавать не будешь? — спрашивали они его с недоверчивостью.

  • — И законов не буду издавать — живите с Богом!
  • — То-то! Уж ты сделай милость, не издавай!»

«И точно: несмотря на то, что первые шаги Прыща были встречены глуповцами с недоверием, они не успели и оглянуться, как всего у них очутилось против прежнего вдвое и втрое. Пчела роилась необыкновенно, так что меду и воску было отправлено в Византию почти столько же, сколько при великом князе Олеге... хлеба уродилось столько, что, кроме продажи, осталось даже на собственное употребление. „Не то что в других городах, — с горечью говорит летописец, где жители от бескормицы в отощание приходят. В Глупове, в сию счастливую годину, не токмо хозяин, но и всякий наймит ел хлеб настоящий, а не в редкость бывали и шти с привар- ком“. Прыщ смотрел на это благополучие и радовался, потому что всеобщее изобилие отразилось и на нем. Амбары его ломились от приношений, делаемых в натуре; сундуки не вмещали серебра и золота, а ассигнации просто валялись по полу. Так прошел и еще один год, упоминается далее, в течение которого у глуповцев всякого добра явилось уже не вдвое или втрое, но вчетверо».

Есть мнение, указывал Г. Бокль в «Истории цивилизаций», будто Европа обязана своей цивилизацией умению различных правительств и той смелости, с какой болезни общества были облегчаемы законодательными лекарствами. Всякому, кто изучал историю по оригинальным источникам, мысль эта должна казаться до такой степени дикой, замечает он, что весьма трудно опровергать ее с приличной серьезностью. Напротив, каждая великая реформа, которая была совершена, состояла не в создании чего-либо нового, а в отмене чего-нибудь старого. Самыми ценными приобретениями законодательства были меры, уничтожавшие какие-нибудь прежние законы. Все дело состояло в отмене старых законов и в предоставлении торговле ее естественной свободы. Когда великая реформа совершалась, то единственным ее результатом было водворение того же порядка вещей, который имел бы место, если б вовсе не было вмешательства со стороны правительства.

Любая реформа — материальное воплощение идей конкретного человека. Но никому из нас не дано охватить своей мыслью мир во всем его многообразии. У каждого из нас одностороннее видение. Есть расхожая фраза «Тот блажен, кто навеет человечеству сон золотой!». Зачем?

Действительно, вмешательство правительств в европейской истории было так велико и бедствия, причиненные этим вмешательством, так значительны, что здравомыслящим людям остается только удивляться, как могла цивилизация продвигаться вперед при таком постоянном умножении препятствий. Это касается даже Англии, перечесть все бедствия которой значило бы написать историю английского законодательства. Вообще можно доказать, что, за исключением законов относительно охраны порядка и наказания за преступления, почти все, что было сделано законодателями, представляет собою ряд промахов.

Все самые важные интересы человечества жестоко пострадали от попыток законодателей способствовать им. На протяжении цивилизации нет предмета важнее торговли: ее развитие способствовало увеличению благосостояния и счастья человека больше, чем что-либо. Между тем каждое правительство действовало так, как будто бы имело прямой целью подавить торговлю и разорить торговцев. Вместо того чтобы предоставить национальную промышленность естественному развитию, ее тревожили бесконечным рядом постановлений; все эти постановления имели в виду пользу промышленности и все жестоко ей вредили. Во всех отраслях торговли и во всякое время чувствовалась рука правительства. Пошлины на ввоз и вывоз; привилегии, чтобы поднять убыточную торговлю и налоги, чтобы подавить прибыльную; запрещение одной отрасли промышленности и поощрение другой, санкции. Далее: законы, определяющие заработную плату; законы, определяющие цены, прибыли, банковский процент, таможенные порядки самого стеснительного свойства и т.п.

Можно без преувеличения сказать, что история торгового законодательства Европы (включая Россию) содержит в исторической ретроспективе всевозможные ухищрения к подавлению торговли. Торговля не могла бы существовать и неминуемо погибла бы вследствие этого беспрестанного вмешательства, если бы не контрабанда, процветавшая почти повсеместно.

Законодатель должен быть крайне умерен. Бокль даже говорит о законодательной диете. Одновременно необходимо убирать законы, не соответствующие человеческой природе. По Боклю, законы должны защищать и все! Никаких ограничительных законов, ни в какой сфере. Их бесполезность очевидна. Препятствия, воздвигаемые такими законами, легко обходятся человеческой предприимчивостью и в конечном счете ударяют по крайнему — потребителю. То есть чем больше запрещений, тем выше при прочих равных условиях будет цена на товар.

Подобно тому, как врач в платной клинике выдумывает у посетителя новые болезни, законодатель выдумывает все новые законы для оправдания своего существования. Может, в связи с этим издать закон относительно того, чтобы законодатели не получали оклады за свою деятельность? Может, это хоть в какой-то степени умерит их пыл?

Поддерживать порядок, предохранить слабого от притеснения со стороны сильного и принять известные меры предосторожности относительно общественного здоровья — вот единственные услуги, которые может оказать какое бы то ни было правительство интересам цивилизации. «Народ, не получив ни от кого приказа, сам меж собою уравняется» (Лао-цзы, «Дао дэ цзин»).

Перечисленные услуги правительства, которые многие политические философы называли естественными, подготавливают почву для прогресса, но не более; сам же прогресс определяется другими условиями, говорить о которых в рамках данной статьи не стоит. Здесь важно подчеркнуть, что сам прогресс и направления его развития находятся вне пределов компетенции властей. Незавидна судьба города, где власть считает по-другому. Реалии нашего века все настойчивей требуют отмены тех покровительственных и запретительных законов, издание которых деятели, облеченные властью, считали и до сих пор считают величайшим торжеством политического предвидения.

«Государь спокоен —

Народ простодушен.

Г осударь деятелен —

Народ лицемерен» (Лао-цзы, V в. до н.э.).

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >