ХРИСТИАНСКАЯ ПОЛИТЭКОНОМИЯ и СОЦИАЛЬНЫЙ РЕФОРМИЗМ

По выражению Булгакова, политическая экономия родилась как плод поисков современного сознания и совести правды в экономической жизни. Она вызвана не теоретическими, а этическими запросами современного человечества. Поэтому политическая экономия есть прикладная этика, а именно этика экономической жизни.

Достаточно ясно вырисовывается контур христианской политэкономии, намеченный философской мыслью русских христианских социальных реформаторов. Они подчеркивают, что не допускают отмены частной собственности на средства производства (включая землю, разумеется), предпринимательской деятельности и рыночного обмена. Они признают, что рыночная экономика является самой желательной системой экономической организации общества и что они против государственного всемогущества социализма. Вместе с тем они подчеркивают, что являются противниками манчестерства и либерализма laissez faire— доктрины, требующей минимального вмешательства правительства в экономические и политические дела. Манчестерство — направление в экономической теории, политике и хозяйственной практике, провозглашающее свободу торговли и невмешательство государства в частнопредпринимательскую сферу жизни общества.

Это серьезнейший момент — поиск «оптимального» места на шкале возможных экономических учений и практик. Ведь, действительно, с помощью рациональных категорий неизменно выстраивается замкнутый круг: свободный рынок порождает социальные проблемы, но сглаживание этих проблем приводит к вторжению государства в рыночный процесс. Мировое значение русской школы социально-философской мысли как раз и состоит в том, что она в лице своих наиболее ярких представителей — Соловьева, Булгакова, Бердяева вышла из «оков» западной рациональности и решила проблему «идеального» общества иррационально.

Прежде всего, и это важнейший момент, экономическая школа русского ренессанса (думаю, что с полным правом можно ее так называть), никогда и нигде не допускала вмешательства государства в свободный рыночный процесс. Речь лишь шла об установлении жестких правил экономической «игры» и строгом их соблюдении. Речь все время идет не об обмене (в смысле его ограничения), а об обмане. Соловьев говорит, что «...деньги, торговля и банки не суть зло, а становятся злом... когда вместо необходимого обмена служат корыстному обману» (17, с. 335). Признавая ненормальными такие явления, как подделка товаров, неограниченное ростовщичество, Соловьев утверждал, что «торговля и вообще обмен может быть орудием частной прибыли лишь под непременным условием быть первее того общественным служением, или исполнением общественной функции для блага всех. С этой точки зрения указанные экономические аномалии могут быть окончательно истреблены только в своем нравственном корне (курсив мой. —А.Т.)». Соловьев, Булгаков и Бердяев, разумеется, не были столь идеалистичны, чтобы не идти дальше словесной борьбы с пороком своекорыстия. Нормальное общество, признают они, может и должно решительно противодействовать реальными мерами торговой фальсификации, спекуляции и ростовщичеству. Но что это за реальные меры? «Что касается, наконец, до ростовщичества, то единственный верный путь к его уничтожению есть, очевидно, повсеместное развитие нормального кредита как учреждения благотворительного, а не своекорыстного» (17, с. 337). «Финансовые операции с мнимыми ценностями (так называемые спекуляции) представляют, конечно, не столько личное преступление, сколько общественную болезнь, и здесь прежде всего необходимо безусловное недопущение тех учреждений, которыми эта болезнь питается» (17, с. 336—337). Речь, как видно, идет об организации справедливых общественных отношений, поскольку ясно, что одною нравственною проповедью такая организация осуществлена быть не может. Интересно, что у Соловьева справедливость и право — одно и то же. А с понятием права связывается неразрывная цепь других понятий: закона, власти, правомерного принуждения, государства.

Если бы все люди были готовы заботиться не только о прибыли, но и о своих религиозных и нравственных обязательствах, то не требовалось бы никакого государственного сдерживания и принуждения, чтобы навести порядок. Триада экономистов русского ренессанса исходили из того, что в своем поведении на рынке люди, имеющие добрые намерения должны руководствоваться не только соображениями прибыли. Стране нужны не реформы государства и права, а нравственное очищение человека, возвращение к божественным заповедям и правилам моральных устоев. В этом случае легко примирить частную собственность на средства производства со справедливостью и честностью. Бедственные последствия капитализма будут устранены без ущерба для свободы и инициативы индивида. Рекомендуемая авторами система не является ни социализмом, ни капитализмом. А чем еще может быть «идеальная» система, как не сложной комбинацией компромиссов и паллиативов? «По своему паллиативному характеру социализм не имеет значения радикальной жизненной реформы, он есть благотворительность, одна из ее форм, указываемых современной жизнью, — и только всего. Торжество социализма в жизни не вносили бы ничего существенного» (22, с. 230). Система общественного устройства не является социализмом, так как сохраняет частную собственность на средства производства; она не является капитализмом, поскольку господствовать будет совесть, а не жажда наживы. Кроме того, вмешательства государства в рынок не предполагается. Можно совместить и эгоистическое стремление к прибыли, и социальную справедливость.

Но российские социальные мыслители в отличие от немецких реформаторов вовсе не предполагали давать предпринимателям какие-либо ценовые советы, указания и тем более инструкции. Так вопрос русские экономисты даже не ставили. Их образ мысли отличался от немецких христианских реформаторов в силу того, что последние не могли мыслить вне рамок рационалистической европейской научной школы. Не скованные в такой степени традициями классического экономического мышления представители отечественного ренессанса допускали иррациональные и мистические посылы, делающие их систему воззрения уникальной. Честным путем приобретенные доходы священны. Ни о каких препятствиях в получении доходов не заходило и речи. Здесь справедливо библейское «не заграждай рта у вола молотящего». Речь идет о постепенном движении общества в сторону добра. Говоря современным языком, о социальной ответственности бизнеса перед наемными работниками, территориальной общиной, перед обществом, наконец. Поэтому критическая аргументация блестящего экономиста, каковым, безусловно, является Ми- зес, не актуальна в российском контексте. Русские философы не попали в этот интеллектуальный капкан и тем самым не «согрешили» против рынка.

Не идет речь об ограничении доходов предпринимателей, речь идет о старых проверенных рецептах пуританской морали. Не одобряется роскошь. Что касается богатства, рассматриваемого как капитал (т.е. «рабочих денег»), то оно воспринимается как абсолютное благо. Капитал, по Соловьеву, «есть чистое произведение человеческой воли, ибо первоначально от нее зависело отложить часть заработка или же употребить и эту долю на текущие потребности» (17, с. 331). Раз всякое богатство можно промотать, то один факт его сохранения является для сохранившего очевидным триумфом воли.

Российские социальные мыслители в отличие от своих европейских коллег по-другому расставляли акценты в вопросе о принципах функционирования общества. В частности, Булгаков во введении к «Краткому очерку политической экономии» так определяет предельные устремления экономической науки: «Для христианства, а, следовательно, и для христианской политической экономии возможно только одно, именно резко отрицательное отношение к эксплуатации человека человеком и к накоплению неправедных богатств. Путь, который указывает здесь христианство, есть путь социальной любви, свободы, равенства и братства. Поэтому христианская политическая экономия имеет своей естественной и неустранимой задачей — выработку социальных преобразований в духе указанного идеала» (6, с. 176).

Ни Булгаков, ни Бердяев не были чисто кабинетными учеными. Не были они, правда, и политиками. Пребывание Булгакова в качестве делегата от Орловской губернии в составе второй Государственной думы, пожалуй, не в счет. Он разочаровался и в политиках, и в политике. В его понимании политика и политиканство были синонимами. Булгаков и Бердяев были общественными деятелями. На этом поприще характерными для них были усилия по проведению учредительного съезда «Союза христианской политики» и организации самого союза. В статье «Неотложная задача», написанной по этому поводу, есть строки, которые дают представление о видении Булгаковым стратегии поведения людей, не утративших своей порядочности в крайне сложные для России годы. Одновременно в них содержится его вариант ответа на «вековечный вопрос». «Если же невозможно, как мы уже видели, индифферентное отношение к вопросам государственности и неосуществимо фактическое ее отрицание, то, очевидно, для христианина остается только один исход: в меру сил и исторических возможностей содействовать тому, чтобы подчинять государственного Левиафана христианским задачам, стремиться к его внутреннему просветлению, заставляя его служить христианским идеалам, в приближении к абсолютному идеалу свободы личности, общечеловеческой любви. Этот идеал остается, во всяком случае, не выполним без внешней, юридической свободы: каким образом я могу любить брата своего и иметь его рабом и вообще поддерживать порабощение, хотя бы и внешнее! Цепи рабства должны быть раскованы не только фактически, но и юридически. Эта общая задача разрешается постепенным упразднением насилия, деспотизма, бюрократической опеки и развитием самоуправления и общественного самоопределения, при котором правительство, власть и общество постепенно сливаются друг с другом. Это и есть путь политического раскрепощения, которое совершается в новое время. Очевидно, что на одном конце этого пути стоит самодержавный централистический деспотизм, превращающий в рабов тех, кто имеет несчастье быть его подданными, на другом же конце — свободный союз самоуправляющихся общин, федеративный союз демократических республик, всемирные Соединенные Штаты. Никакая из этих форм сама по себе не имеет абсолютного значения, все они суть только исторические средства; однако если мерить их по степени приближения к идеалу, то христианской формой правления по преимуществу является никоим образом не деспотический автократизм татарско-турецкого типа, возведенный в этот ранг Византией и раболепствующей официальной церковью, но федеративная демократическая республика, как это хорошо понимали в свое время английские диссиденты, эмигрировавшие в Америку» (22, с. 33).

Религиозные философы русского ренессанса не считали, что философия должна давать ответ на текущие вопросы общественной жизни. Но все же не могли они не обозначить принципиального направления возможного реформирования общества в духе нравственной философии. В основном об этом говорил Бердяев в «Философии неравенства». Сказанное им можно рассматривать как своего рода манифест, выражающий взгляды также и Соловьева, и Булгакова.

«Социальный реформизм, направленный на защиту интересов труда и трудящихся, должен быть согласован и с исторической преемственностью и традициями, и с неотъемлемыми правами и свободами человека. Необходимо сочетание свободной индивидуальной инициативы, свободного общественного кооперирования и государственного регулирования. Это значит, что начало социалистическое, взятое в своей относительной и частичной правде, должно быть согласовано с другими началами, началами консервативными и либеральными» (20, с. 245).

Развивая эту мысль, в другом месте «Философии неравенства» Булгаков отмечает, что, в принципе, как будто бы мыслим либеральный социализм и социалистический либерализм. Либерализм вполне совместим с социальным реформаторством, он может допускать все новые и новые средства и методы для обеспечения свободы и прав человека. В свою очередь реформаторский социализм даже более совместим с идеальными основами либерализма, чем с крайними формами демократии, не имеющей социального характера. Кроме того, по мнению Бердяева, возможен либеральный социализм. Так, социализм реформаторского типа может основываться на либеральных принципах. Либерализм впитывает в себя элементы социализма. Социализм же делается более либеральным, более считается не только с экономическим человеком, но и с человеком, обладающим неотъемлемыми правами на полноту индивидуальной жизни.

«Социальное реформирование общества, регулирование производства, организация труда должны быть согласованы с началами частной собственности (выделено мною. —А.Т.)... Духу корыстолюбия, жадности, эгоизма, духу, одержимому жаждой наслаждений и соблазненному безвкусной и безобразной роскошью, — необходимо противопоставить иной дух. Необходима духовная борьба с „буржуазным64 духом. Социализм не в силах победить этого „буржуазного44 духа, ибо сам он пропитан этим „буржуазным44 духом, он — его порождение. И никогда, никогда вам, социалистам, детям „буржуазного44 века сего, не вырваться из трех измерений „буржуазного44 мира. Переход в четвертое измерение человеческого бытия есть внутренний духовный переворот, религиозная революция. Победа над нищетой и голодом, гарантия для каждого члена общества необходимого минимума человеческого существования есть задача более скромная и элементарная, ее разрешение не означает перехода в иное измерение, в сверхисторическое существование. Полный и окончательный социализм невозможен (книга «Философия неравенства» написана летом 1918 г.— А.Т.) и пагубен для человека, для его духовной природы, для его высшего достоинства» (20, с. 245— 246).

Интересно определение государства у Соловьева и соответственно отводимое ему место: государствоорганизованная жалость, если не забывать его нравственный смысл. Жалеть — это значит давать помощь и защиту десяткам и сотням миллионов людей. Возразят, что государство обладает суровым и нередко жестоким характером. Но Соловьев отличал суровость необходимую и целесообразную от бесполезной и произвольной жестокости. Первая не противоречит жалости, а вторая, как злоупотребление, противоречит смыслу самого государства. Философ делает оговорку в том смысле, что государство, даже нормальное, не является выражением нравственного идеала, а только одной из главных организаций, необходимых для достижения этого идеала. «Достигнутое идеальное состояние человечества, или Царство Божие как осуществленное, очевидно, несовместимо с государством, но оно несовместимо и с жалостью. Когда все снова будет «добро зело», тогда кого же можно будет жалеть? А пока есть кого жалеть, есть кого и защищать, и нравственная потребность в целесообразно и широко организованной системе такой защиты, т.е. нравственное значение государства, остается в силе» (17, с. 403).

В.С. Соловьев: «Две главные задачи государства — консервативная и прогрессивная: охранять основы общежития, без которых человечество не могло бы существовать, и затем улучшать условия этого существования, содействуя свободному развитию всех человеческих сил, которые должны стать носительницами будущего совершенного состояния...» (17, с. 410).

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >