АТЕИСТИЧЕСКО- БОГОБОРЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ

В книге «Мне на шею кидается век-волкодав...» Г.Х. Попов пишет: «Я — как человек социалистических убеждений — уверен, что попытки и внедрения социалистических начал, и даже создание по преимуществу социалистического общества в истории человечества будут повторяться. И пото- му-то так важен анализ тех тупиков, с которыми столкнулся социализм Ленина» (15, с. 111). Социализм — одно из вековечных начал, действовавших еще в мире античном, а судя по всему, и раньше. Социализм имеет очень древние корни, не только социальные, но и религиозные. Но лишь на вершинах истории, по образному выражению Бердяева, когда обостряются все противоречия человеческого бытия, обнажается и природа социализма. Для того, чтобы вскрыть исконную природу социализма и увидеть ложь и зло, которые он несет в мир, необходимо брать предельный социализм, предельный коллективизм. И предел коллективизма есть самое страшное, что может ждать человека и человечество, предупреждал Бердяев в «Философии неравенства». Полный или предельный русский социализм — это уникальный вклад русских в мировую историю и в историю экономики в частности.

«Ничего коллективизм не хочет оставить в индивидуальную собственность самого человека. Все в человеке хочет он подчинить своей всепожирающей власти. Коллективизм, в своей предельной, лжерелигиозной форме, претендует на всего человека. Никакое государство, самое тираническое и деспотическое, не имело этого притязания. Много в человеке оставалось свободным и индивидуальным, не регулированным и не рационализированным и при самой страшной из тираний. Всякое государство, как бы ни была деспотична его форма, все же признавало человека индивидуальным существом, оно сознавало свои границы.

Социализм как идея создан представителями высшего культурного слоя буржуазии. Их мысль бескорыстно направлялась на разрешение социальных противоречий. Так возник социализм Сен-Симона, Фурье, Оуэна, так в древности возник социализм Платона. Только в „буржуазных44 классах социализм может быть благородным и бескорыстным движением. Может быть идеей. В классах „пролетарских44 социализм делается интересом, а не идеей. И все же социализм, в том виде, в котором его знали советские люди, является порождением буржуазного общества» (20, с. 217).

Марксистский период в биографии Булгакова и Бердяева игнорировать невозможно. Может быть, и не стоит это делать. Начало литературной деятельности писателя представляет для исследователя особый интерес, а первая книга любого автора играет в его жизни и творчестве особую роль. Первая книга Сергея Булгакова называлась «О рынках при капиталистическом производстве». Книга получилась вполне в духе ортодоксального марксизма. Она была издана в 1898 г. Булгакову в то время не было еще и 30 лет. Ленин, отбывавший в то время ссылку в Сибири, с интересом читает «теоретический этюд» Булгакова и пишет сестре «Маняше» в свойственной ему манере: «Книжечка Булгакова недурна...»2 Книга молодого автора была удостоена ряда рецензий. Проблематика книги определилась утверждением Маркса, высказанном им во втором томе «Капитала»: «Капиталистическое производство вообще не существует без внешней торговли»3.

Это утверждение было предметом серьезной полемики. Дискутировать пришлось в первую очередь с либеральными народниками. Идеологи народничества, напуганные XXIV главой первого тома «Капитала» о первоначальном накоплении, поставили своей целью не допустить в России повторения «ужасов капитализма». Они пытались доказать, что капитализм в России невозможен, поскольку все внешние рынки давно заняты странами, задолго до России вступившими на путь капиталистического развития. С.Н. Булгаков, ни в коей мере не посягая на авторитет Маркса, доказывает, опираясь на Маркса, что капиталистическое производство само для себя создает рынок, и по крайней мере на первых порах внутренний рынок вполне заменяет внешний. В небольшой работе «Капитализм и рынок», написанной по поводу книги С. Булгакова, М.И. Туган-Барановский соглашается с основными выводами автора, но считает, что он мало оригинален и слишком уж любит Маркса. Эта любовь, переросшая впоследствии в ненависть, до конца творческого периода в качестве экономиста будет сказываться в виде игнорирования определенных фигур в классической экономике, которых Маркс считал безнадежно «вульгарными». Булгаков не допускает мысли, что «вульгарные» экономисты могут быть правы. В число вульгарных попали следующие экономисты: Сэй, Бастиа, Рикардо, 2Ленин В.И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. T. 55. С. 76.

3Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. T. 24. С. 534.

Бентам и другие. Эта необъективность особенно заметна по подбору материала для лекций по истории экономических учений, в которых данному ряду экономических корифеев просто не нашлось места, как не нашлось места и в других его работах. Подобное игнорирование именно этих ученых — характерная черта и Бердяева. Соловьев в этом вопросе отличался большей объективностью, поскольку в силу возраста увлекался социализмом Герцена, Чернышевского, позже — Достоевского, а потому имел иммунитет к учению Маркса.

Социальные философы XVIII в., закладывавшие основы экономической науки, сталкивались с неоспариваемым никем противопоставлением ограниченных эгоистичных индивидов и государства — представителя интересов всего общества. Говоря о государстве, люди имели в виду не всеведущее божество, а конкретные государства, действующие на политической сцене. Это были многочисленные суверенные образования, территории которых были результатом кровавых войн, дипломатических интриг и династических браков. Авторы книг по управлению государством принимали сторону правительства собственной страны. Они искренне считали, что, сдерживая эгоизм своих подданных, государи способствовали росту благосостояния общества в целом в противоположность мелочным заботам индивидов. Все было ясно и понятно, но произошел качественный скачок в мировоззрении. И виной тому либеральная философия. С ее точки зрения в свободном рыночном обществе не существует никаких конфликтов интересов, если эти интересы понимаются правильно. А именно: интересы граждан не противоречат интересам общества. Либеральные философы не остановились на этом. В своих исследованиях они заменили образ реального государства своей эпохи образом идеального государства. Они сконструировали неопределенный образ государства, единственная цель которого — сделать своих граждан более счастливыми. Этот идеал, разумеется, не имел соответствия в Европе. «В этой Европе, — замечает Мизес, — были немецкие князьки, продававшие своих подданных как скот для сражений в войнах между другими странами; были короли, готовые воспользоваться любой возможностью наброситься на более слабых соседей; был ужасный опыт расчленения Польши; была Франция, которой последовательно управляли два самых распутных человека столетия — герцог Орлеанский и Людовик XV; и была Испания, которой правил невоспитанный любовник изменявшей супругу королевы. Однако либеральные философы изучали только идеальное государство, не имевшее ничего общего с этими государствами продажных судов и аристократии» (13, с. 647).

Таким образом, именно либеральные философы породили эту путаницу, когда на место порочных и безнравственных деспотов и политиков реального мира они поставили идеальный образ совершенного государства. «Разумеется, — продолжает Мизес, — для либеральных мыслителей это совершенное государство было просто вспомогательным инструментом размышлений, моделью, с которой они сравнивали действие рыночной экономики. Но ничего удивительного не было в том, что, в конце концов, люди подняли вопрос о том, почему бы не перевести это идеальное государство из царства мысли в царство реальности» (13, с. 648).

Произошло еще одно качественное изменение, теоретически расчистившее дорогу социализму. Подчеркну, что сделали это либералы. Заигрывание с идеальными общественными конструкциями обернулось горькой реальностью. Все изменилось, как только люди стали приписывать государству не только наилучшие намерения, но и всеведение. В этом случае нельзя не сделать вывод о том, что непогрешимое государство будет в состоянии управлять производственной деятельностью лучше, чем ошибающиеся индивиды. Социалистический способ производства представляется после этого единственно разумной системой, а рыночная экономика кажется воплощенной анархией. В глазах писателей, находящихся под влиянием историзма, рыночная экономика является общественным порядком низшей ступени человеческой эволюции, который будет неизбежно заменен более адекватной системой социализма.

При упоминании слова «социализм» слог Бердяева наполнялся праведным гневом. Он не мог простить революционному социализму своего юношеского увлечения им. В эмиграции он признается, что в его работах, написанных в преддверии революции, очень заметны негативные чувства, которые сейчас уже не владеют им. В «Философии неравенства», написанной в 1918 г., т.е. по свежим следам революции, содержится много нелицеприятных по отношению к большевикам и их революционному социализму слов. Социализм как принудительная добродетель и принудительное братство отталкивает Бердяева эстетически и нравственно.

«Не через Христа, не через благодатную любовь хотите вы утвердить братство людей, — обращается он к своим недругам, — а через ненависть и восстание класса на класс. Вы безнадежно смешиваете братство с группировкой и объединением экономических интересов» (20, с. 225).

В социальной борьбе, которая разгоралась в Европе, Достоевский был готов стать на сторону протестантской Германии, чтобы победить социализм. Во времена Достоевского социализм был преимущественно во Франции. Он не знал марксизма, но он провидел что-то весьма существенное. В «Бесах» это прорывается мощно. Достоевский исследует природу революционного социализма. Петр Верховенский так формулирует Ставрогину сущность шигалевщины: «Мы уморим желание, мы пустим пьянство, сплетни, доносы; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство... Необходимо лишь необходимое, вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность...». «Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны... Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей», — пишет Бердяев в «Философии творчества». Важно, что это всеобщее принудительное уравнение не означает торжества демократии. Никаких демократических свобод не будет. Демократия никогда не торжествовала в революциях. На почве этого всеобщего принудительного уравнения и обезличивания править будет тираническое меньшинство. Предчувствуя будущую кровь и страдания, будущую неправду, Достоевский вынужденно оправдывал русский народ как носителя определенной миссии. И он предрекал скорое выполнение этой вселенской миссии. В русском народе, как народе апокалиптическом, должна окончательно изобличиться неправда атеистической революции и атеистического социализма. Теократическая конструкция самого Достоевского была построена на элементах христианского социализма, столь противоположному социализму атеистическому.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >