КОНТУРЫ ХРИСТИАНСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ

Булгаков и Бердяев были единодушны в том, что капитализм и социализм в главном, в коренном, а именно в вопросе «мещанском» — это одно и то же. И капиталистическое и социалистическое начала — это две формы рабства человеческого духа у экономики, у ими же созидаемого хозяйства. У Н.А. Бердяева можно прочитать: «В чудовищном капиталистическом хозяйстве дух человеческий вызывает и развивает силы, которые им же овладевают и порабощают его. Человек не может справиться не только с стихийными силами природы, но и с стихийными силами хозяйства, которые живут и действуют по собственному закону. Духовный центр утрачивается, и происходит смещение иерархических ступеней жизни. Тогда на смену капитализму приходит социализм со своими притязаниями урегулировать стихийные силы хозяйства, рационализировать хозяйственный хаос. И человеческий дух попадает в новую форму рабства. Мы уже видели, что несет с собой в мир социализм. В пределе своем он окончательно должен истребить человека. Регуляцию стихийных сил хозяйства социализм хочет купить ценою обобществления человека без остатка, превращения его в экономическую категорию. Но процесс этот начался еще в капитализме. И противопоставить рабству капиталистическому и рабству социалистическому можно лишь внутреннюю свободу духа от гнета материальной жизни» (20, с. 294).

Для представителей российского ренессанса, писавших на общественные темы, необходимость трудиться для добывания средств к жизни есть только толчок, понуждающий человека к деятельности, дальнейший ход которой определяется уже причинами психологического и этического, а вовсе не экономического свойства. В.С. Соловьев и его последователи, таким образом, значительно расширяют экономическую сферу, включая в нее, как мы сказали бы сейчас, всю пирамиду Маслоу (иерархическая пирамида потребностей от элементарных до возвышенных), а не только ее основание. В подобной трактовке говорить о существовании каких-то особенных экономических законов, имеющих силу объективных, разумеется, уже не приходится. В.С. Соловьев приходит к выводу, что есть только законы природы. К ним он относит законы государственные (правосудие), обосновывая это тем, что хотя последние и являются делом человеческих рук, однако имеют непреложную силу, не допуская никакого непредвиденного исключения.

С.Н. Булгаков солидарен с В.С. Соловьевым. В рецензии, принадлежащей перу Н.А. Бердяева, на произведение С.Н. Булгакова «Краткий очерк политической экономии» сказано по поводу его взглядов следующее: «Для него характерно отрицательное отношение к теоретической политической экономии и к экономическим „законам44, столь охотно испекае- мым другими экономистами. Политическая экономия для Булгакова скорее практическая социальная этика, чем теоретическая дисциплина...» (6, с. 498). У самого Булгакова мы читаем: «Старые экономисты, вообще с большой легкостью изготовлявшие всевозможные „законы44, открыли подобный «закон» и относительно прибыли, состоящий именно в том, что прибыль на капитал, т.е. собственно заемный процент, изменяется („имеет тенденцию44 (двигаться)) в сторону понижения с развитием капиталистического хозяйства. „Закон44 этот считался достаточно доказанным общими соображениями отвлеченного характера, стоявшими в связи с не менее отвлеченными теориями» (6, с. 274).

Здесь Соловьев неожиданно для него самого подтверждает правильность сформулированной Адамом Смитом первой функции государства — отправления правосудия. Остальные две функции, касающиеся обороны и выполнения общественных работ для содействия торговле могут быть подвергнуты серьезной, аргументированной и обоснованной критике. Функцию обороны могут выполнять отряды самообороны, частные армии. Существенной корректировке третьей функции надо подвергнуть учение Смита и всех его последователей, разумеется, ввиду появления убедительных работ Остром. Таким образом, неожиданно для него самого Соловьева можно причислить к уважаемой, но, к сожалению, недостаточно многочисленной части общества, именуемой либертарианцами. «Либертарианство — это убеждение в том, что каждый человек имеет право жить так, как хочет, если уважает права других. Либертарианцы защищают права каждого человека на жизнь, свободу и собственность — права, которыми люди обладают изначально, вне зависимости от существования государства» (3, с. 2).

Но насколько я могу судить, даже они не ставили под сомнение факт существования экономических законов. То есть, по Соловьеву, существуют законы в основном не запретительного характера, полиция и суды, следящие за их неукоснительным выполнением, и человеческие действия, обусловленные нравственностью. Нелишне отметить в связи с этим, что законы тоже должны быть нравственными. Только в этом случае они будут выполняться не то чтоб с охотой, но, во всяком случае, с пониманием.

Все те законы, которые традиционно считаются экономическими, В.С. Соловьев относит к мнимым законам, поскольку они в любой момент могут быть беспрепятственно нарушены и отменены нравственною волей человека. В.С. Соловьев приводит пример. Ничто не мешает добродетельному домовладельцу вопреки «закону»спроса и предложения понизить цену на квартиры из чисто филантропических соображений, и если мало кто из домовладельцев это делает, то это доказывает не силу экономики, а слабость добродетели у этих лиц. Недостаток нравственных побуждений может быть дополнен государственным законодательством о регулировании цен. Несомненно, это очень грубый инструмент, от применения которого будет больше вреда в перспективе, чем пользы. Но в данном случае речь не об этом. Вопрос принципиальный. Сама возможность государственного вмешательства служит доказательством отсутствия каких-либо непреложных законов в сфере общественных отношений. Это не законы природы. Последние не могут быть отменены законами государственными.

Эти вопросы были предметом размышлений и либералов, но в несколько иной постановке. В трактате «Человеческая деятельность» Мизеса можно прочитать следующее.

«Существует ли вообще экономическая наука? Существует ли регулярность в последовательности и взаимосвязанности рыночных явлений? Тот, кто отвечает на эти два вопроса отрицательно, отрицает саму возможность, рациональность и существование экономической науки как отрасли знания. Он возвращается к взглядам, господствовавшим в эпохи, которые предшествовали развитию экономической науки. Такой человек декларирует ложность утверждения о том, что существуют какие-либо экономические законы и что цены, ставки заработной платы и процентные ставки однозначно определяются состоянием рынка. Он заявляет, что во власти полиции регулировать рыночные явления по своему усмотрению. Сторонник социализма не обязательно должен отрицать существование экономической науки; его постулаты не обязательно подразумевают необусловленность рыночных явлений. Интервенционист же, защищая регулирование цен, не может не сводить на нет саму экономическую науку. Если отрицать закон рынка, то от экономической науки ничего не остается. Немецкая историческая школа была последовательна в своем радикальном осуждении экономической науки и в своих попытках заменить ее на wirtschafliche Staatwissenschaften (экономические аспекты политической науки). Также последовательны были адепты британского фабианства...» (13, с. 712).

Ставя под сомнение существование экономических законов, В.С. Соловьев, естественно, не отрицал закономерностей. Экономические законы — это проявление устойчивых отношений между людьми, складывающихся в процессе производства, распределения, обмена и потребления, которые в то же время проявляются как интересы. То есть по сути своей являются закономерностями.

«Я не отрицаю закономерности человеческих действий, а возражаю только против выдуманного сто лет тому назад особого рода закономерности материально — экономической, независимой от общих условий психологической и нравственной мотивации. Все, что существует в предметах и явлениях экономической области, происходит, с одной стороны, от внешней природы и подчинено в силу этого материальной необходимости (механическим, химическим, биологическим законам), а с другой стороны, определяется действием человека, которое подчинено необходимости психологической и нравственной; и так как никакой еще причинности, кроме природной и человеческой, нельзя найти в предметах и явлениях экономического порядка, то, значит, никакой еще особой самостоятельной необходимости и закономерности здесь нет и быть не может» (17, с. 306). И далее: «Так как подчинение материальных интересов и отношений в человеческом обществе каким — то особым, от себя действующим экономическим законам есть лишь вымысел плохой метафизики, не имеющий и тени основания в действительности, то в силе остается общее требование разума и совести, чтобы и эта область подчинялась высшему нравственному началу, чтобы и в хозяйственной своей жизни общество было организованным осуществлением добра. Никаких самостоятельных экономических законов, никакой экономической необходимости нет и быть не может, потому что явления хозяйственного порядка мыслимы только как деятельности человека — существа нравственного и способного подчинять все свои действия мотивам чистого добра. Самостоятельный и безусловный закон для человека один — нравственный, и необходимость одна — нравственная. Особенность и самостоятельность хозяйственной сферы отношений заключается не в том, что она имеет свои роковые законы, а в том, что она представляет по существу своих отношений особое, своеобразное поприще для применения единого нравственного закона» (17, с. 306—307).

Интересно отметить, что между взглядами русских философов и либерализмом (Соловьев, Булгаков и Бердяев пренебрежительно именуют его «манчестерским» — дань прошлому увлечению марксизмом) имеется точка соприкосновения. И она обозначена не кем-либо, а классиком либеральной мысли — Мизесом.

«Либеральное мнение состоит в том, что цель нравственных принципов — заставить индивидов приводить свое поведение в соответствие с требованиями жизни в обществе, воздерживаться от любых действий, наносящих вред сохранению мирного общественного сотрудничества и улучшению отношений между людьми. Либералы приветствуют поддержку, которые религиозные учения могут обеспечить тем нравственным предписаниям, которые они сами одобряют, но противостоят любым нормам, которые могут привести к разрушению общества, из какого бы источника они не происходили» (13, с. 148).

Интересно определение труда, данное Соловьевым: «С точки зрения нравственной труд есть взаимодействие людей в области материальной, которое, в согласии с нравственными требованиями, должно обеспечивать всем и каждому необходимые средства к достойному существованию и всестороннему совершенствованию, а в окончательном своем назначении должно преобразовать и одухотворить материальную природу» (17, с. 325).

Выход Булгаков видит в преобразовании капиталистического хозяйства ради общего блага в направлении растущего общественного контроля или в направлении социализма. «...И в этом смысле давно уже сказал один английский общественный деятель, что «мы все теперь социалисты». Различие относится к пониманию практических вопросов о том, в каком темпе должно совершаться такое преобразование. Здесь слово принадлежит науке, социальной медицине. И разговор должен идти на почве определенных фактов и практических вопросов» (22, с. 225). Несколько разочаровывающее, на мой взгляд, предложение. Но оно означает, что Булгаков не видел решения «вековечного вопроса» средствами западной рационалистической экономики. Здесь важно отметить, что под социализмом Булгаков в данном случае понимал «материалистический социализм», а не социализм как общество, организованное на началах теократии. Это послужило причиной потери интереса к проблемам «экономического материализма», по выражению Булгакова. Свое дальнейшее развитие философ видит в качестве не общественного, но теологического мыслителя. В работе «Христианство и социализм» Булгаков дает такое определение капитализму: «Капитализм есть организованный эгоизм, который сознательно и принципиально отрицает подчиненность хозяйства высшим началам нравственности и религии...» (22, с. 225).

В системе взглядов, получившей у В.С. Соловьева название «нравственной философии», содержится три условия, при которых общественные отношения становятся нравственными.

Первое, общее условие состоит в том, чтобы область экономической деятельности не была обособленной и не утверждалась как самодовлеющая в жизни человека. Это требование у Соловьева имеет религиозный характер: не ставить Мамону на место Бога, не признавать вещественное богатство самостоятельным благом и окончательной целью человеческой деятельности, хотя бы в хозяйственной сфере.

Второе условие состоит в том, чтобы производство совершалось не за счет человеческого достоинства работающего, чтобы ни один из них не становился только орудием производства, чтобы каждому были обеспечены материальные средства к достойному существованию и развитию. От себя добавлю, что речь также должна идти о том, чтобы предприниматель в свою очередь не забывал о своем достоинстве и не терял его в отношениях с наемными работниками. Понятно, что речь идет и о достоинстве государственных служащих по отношению друг к другу в системе «начальник — подчиненный», и к обслуживаемым гражданам. Это условие подразумевает требование человеколюбия, т.е., по выражению Соловьева, жалеть «труждающихся и обремененных» и не ценить их ниже бездушных вещей.

Третье условие, на которое, по мнению Соловьева, никто не обращал серьезного внимания. Имеются в виду обязанности человека как хозяйственного деятеля по отношению к природе. Она имеет право на нашу помощь для ее преобразования и возвышения.

Названные три условия, необходимые для нравственного преобразования экономической деятельности человечества, составляют костяк данной книги. Я последовательно, шаг за шагом раскрою смысл и проблемы реализации каждого условия.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >