«ВЕКОВЕЧНЫЙ ВОПРОС» ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА И ЕГО РЕШЕНИЕ НОВОЙ НАУКОЙ

Основной, вековечный вопрос исторического существования человечества — вопрос об отношении части к целому, об отношении личности к обществу, о гармонии или дисгармонии, существующей между личностью и обществом. Эта общая проблема не является порождением какой- либо исторической эпохи. Она коренится в самом факте человеческого существования. Личность и общество — вот сопряженные между собой, но в то же время непримиримые понятия. Личность существует в обществе, в обществе только и может существовать, здесь она находит свое развитие, здесь осуществляет свою свободу. Но в то же время общество ставит границы этой свободе, ограничивает личность, придавливает, угнетает ее. Две силы — центробежная и центростремительная — постоянно направленные в разные стороны, две чашки весов, склоняющиеся то в одну, то в другую сторону, постоянная неустойчивость равновесия!

Применительно к экономике вековечный вопрос может быть конкретизирован до состояния: человек как субъект хозяйства, некий хозяйственный атом и государство как институт принуждения, абсолютный государственный суверенитет в трактовке Гоббса. В подобной конструкции изначально заложен антагонизм. Представители социально-философских школ как с той, так и с другой стороны пытаются сгладить его. Но сглаживание достигается за счет ущемления интересов какой-либо стороны. У Смита и Локка, других представителей этой философской школы задачи государства сведены к минимуму и главная забота политика состоит в их сокращении. Расширение задач государства — посягательство на естественную свободу. Всегда существует опасность, если государство подвергает своему регулированию новые области. Если мысленно продолжить затухание государства в направлении этого либерализма, то дальнейшее ограничение задач государства — это сведение их к минимуму, т.е. в конце концов к нулю. Здесь либерализм уже переходит в анархизм. В последнем случае всякое правительство есть тирания. Упразднив государство, люди будут жить не уединенно, а в обществе, потому что общество, зарождающееся из наших потребностей, есть благо; государство же есть зло. Отменой права и государства ставится на очередь необходимость провести упразднение частной собственности, а упразднение частной собственности является основанием нового общества, общества атеистического социализма. Но в природе такого общества заложено усиление и даже абсолютизация государства. И так далее. Как видно в реальной жизни, реальной исторической ситуации трудно не перейти соответствующую грань. Поэтому каждая состоявшаяся общественная формация — результат чрезвычайного стечения обстоятельств, а опыт каждой страны неповторим и уникален.

Тем не менее государство, как учили Локк и Гоббс, основано на взаимном договоре для защиты естественных прав и для счастья каждого отдельного человека. Когда и с кем такие договора были подписаны, история умалчивает. Однако это красивая рабочая гипотеза. Основанию государства предшествовало естественное состояние человечества. По Гоббсу, состояние это характеризовалось всеобщими раздорами и междоусобными войнами. Чтобы прекратить это состояние, и установлено государство (можно подумать, что вся история государственности — это не череда войн!). Но в противоположность Гоббсу Локк считает, что естественное состояние было состоянием не войны, но естественной свободы и равенства. К числу этих естественных прав на первом месте Локк ставит право на собственность, в частности земельную собственность.

Индивид как хозяйственная единица противостоит государству. Где кончается право личности, начинается принудительное право общества, и эта граница постоянно передвигается то в ту, то в другую сторону.

Принято считать, что древний мир характеризуется перевесом целого над частью или перевесом социализма над индивидуализацией. Однако социальные процессы не линейны. Нельзя уверенно говорить о прогрессе человечества в этом вопросе. Чего стоят одни только мировые войны и геноциды. В эллинском мире поглощение личности городом (полисом), основной формой тогдашнего государства, заходило очень далеко. Сегодня трудно представить ту тяжесть налогов, которая тяготела над античным городским обывателем. Забота о целом полисе вытесняла заботу об отдельной личности, чаша весов решительно склонялась в сторону общества. Личность была не только ограничена в своих проявлениях, личности в современном смысле этого слова не существовало в эллинскую эпоху. Интересно вспомнить, что представлял собой идеал общественного устройства в работах Платона и Аристотеля. Этот идеал интересен той нормой, которой полис может ограничивать древнюю личность. В «Государстве» Платона социализм сильно перевешивает и ограничивает индивидуализм. В государстве все приносится в жертву целого; о личности не спрашивают. Она приурочена к определенному классу, определенному государственному служению. Ради интересов целого определяется государственное воспитание, уничтожается индивидуальная семья. И это у Платона, который учил о божественной природе человеческой личности и бессмертии человеческой души! Еще хуже у Аристотеля. Этот мыслитель высказывается коротко и просто: «По смыслу своей природы, государство существует прежде, чем семья и каждый из нас в отдельности, потому что целое необходимо прежде своей части; так как с уничтожением целого (человека, например) не будет ни него, ни руки, разве только номинально, в таком, например, смысле, как каменную руку называют рукой, но она каменная, поддельная... Каждый человек относится к государству точно так же, как вообще части относятся к своему целому. А кто не может жить в государстве, или кто не имеет ни в чем нужды, потому что сам доволен собой во всем, тот не соответствует никакой части государства, и есть или зверь, или бог» (5, с. 43).

Правда, в века, непосредственно примыкающие к христианству, под влиянием философских школ (стоики, эпикурейцы, скептики) развивается индивидуализм. У стоиков мы находим учение о естественном праве, о равенстве людей, о братстве, даже о преодолевающем национальную ограниченность космополитизме, одним словом, учение, которое во многом предвещает приближающуюся проповедь христианства. Однако влияние стоического учения было недостаточно глубоко и широко; во-первых, потому, что влияние это было все-таки только интеллектуалистическим, «интеллигентским», оно ограничивалось тонким слоем общества, членами философской школы и той средой, куда проникало это учение. История признает, что стоики смягчили рабство и вообще содействовали смягчению нравов, но тем не менее сколько-нибудь значительного переворота и поворота в жизни и основных ценностях эпохи они не сделали. Это подтверждается тем, что в это время одновременно со стоицизмом воскресает, и притом в чудовищной грандиозной форме, старая античная идея о преобладающем значении целого, имеющего право на поглощение частей, т.е. человеческой личности. Имеется в виду императорский культ, проявившийся в Риме, начиная с Августа. Он представляет собой выражение античной идеи о высшем божественном значении человеческого общества, организованного государства.

«Нужен был, — как писал Булгаков,— духовный переворот для того, чтобы отстоять личность, чтобы он не была придавлена и не погибла, но могла бы противостоять этому земному богу во имя своего божественного достоинства и природы. Государство облекало притязания в религиозную форму, было очевидно, что радикально их может отвергнуть только новая религия. Это и сделало христианство» (5, с. 46).

Все многообразие экономических учений и практик графически можно представить в виде шкалы, по краям которой разместятся диаметрально противоположные концепции регулируемой и нерегулируемой экономики. Соответственно марксизм и либертарианство. Соответственно крайне «левые» и «правые» политические движения. Между ними либерализм и социалистические течения всех оттенков. На протяжении двух предыдущих столетий в Европе происходило иногда отчаянное столкновение весьма различных мировоззрений относительно способов и задач общественных реформ. И все это противопоставлялось капитализму.

Необходимо принимать во внимание всю условность таких терминов, как «капитализм», «социализм», «либерализм», «демократия». В наши дни они не символизируют никаких совокупностей взаимосвязанных идей. Еще Фридрих Хайек в книге «Индивидуализм и экономический порядок» (1948) заметил, что эти термины «...стали обозначать конгломераты совершенно разнородных принципов и фактов, которые исторический случай связал с этими словами, но которые имеют между собой мало общего помимо того, что их защищали в разное время одни и те же люди или вообще что они просто проповедовались под одинаковым названием» (21, с. 3).

Что представляет собой в чистом виде система экономического либерализма (добровольного сотрудничества)? Не хочется употреблять слово «капитализм» ввиду его затасканности и расплывчатости. Это власть предприимчивого меньшинства, основанная на владении подавляющей частью капитала в обществе. Остальные люди — потенциальные наемные работники. В этом нет ничего плохого. Объективно, как показывают социологические исследования, только несколько процентов членов общества может быть предпринимателями (4— 6%). Остальных по необходимости устраивает наем. Распределением произведенных благ занимаются предприниматели. Возникает конфликт по поводу справедливого распределения ценностей. Это серьезное противоречие. Человеческие аппетиты безграничны. Наемные работники, а тем более безработные, мечтают о кардинальном перераспределении богатств в свою пользу. Противоречие отчасти сглаживается наличием свободной конкуренции. Предприниматели безжалостно эксплуатируют природные ресурсы. Предприниматели поддерживают институт церкви, распространяя принципы конкуренции и на эту сферу. Признается оправданным существование государства в качестве «ночного сторожа». Проблема маленького человека, неспособного в силу своих природных качеств сносно устроится в жизни, решается в этой системе через помощь близких, церкви и благотворительность.

Под словом «капитализм», если нет оговорок, в книге понимается капитализм XIX — первой половины XX в., т.е. общественный строй, движущей силой которого является мотив получения прибыли любой ценой. Под «социализмом» — общество, основанное на идее классовой борьбы любой ценой за обладание материальными богатствами.

Что касается социализма, то всю совокупность социалистических учений и практик можно сгруппировать по трем типам.

Социализм, основой которого является принцип ассоциации и кооперации.

Социализм как совокупность мер социальной политики по дополнению деятельности частных предприятий, деятельностью общественных учреждений.

Социализм как движение по преобразованию хозяйственного и социального строя на основе замены частной собственности общественной.

История знает много переходных форм социализма. Некоторые из них могут представиться религиозно невинными, как, например, социализм второго типа. Или социально невинными, как социализм третьего типа (например, муниципальный социализм). Но социализм — это социализм. Его нельзя путать с социализмом первых христиан, как это иногда происходит. Христиане образовывали социальные объединения по принципу общности, а не организовывали движения по переделу собственности. Чтобы вскрыть исконную природу социализма и увидеть ложь и зло, которое он несет миру в чистом виде, необходимо брать предельный социализм, предельный коллективизм. Люди XX в. имели возможность убедиться, что предел коллективизма есть самое страшное, что может случиться с человеком и человечеством.

Что представляет собой предельный социализм (чартизма — марксизма) в его логическом развитии? Большинство, неспособное к предпринимательской деятельности, становится коллективным владельцем основной части капитала. Появляется набор проблем. Первая: как распределять произведенные блага. Кто распределяет, в этой системе не важно. Кому бы ни делегировали эти полномочия, результат будет одинаков: распределение в пользу распределяющих. То, что и рас- пределять-то особенно нечего (предприниматели ничего не производят, общественное производство по самой своей сути всегда неэффективно), не меняет сути дела. Надежда, что работники станут обеспеченнее из-за распределения ценностей предпринимателей,— распространенная и ничем не подкрепленная иллюзия. После любой революции уровень жизни падает. Вторая: государство. По своей внутренней логике социализм должен быть противником государственности, как инструмента насилия. Маркс предрекал отмирание государства. Но что происходит? Демократически избранные управляющие коллективной собственностью чувствуют себя неуютно. Толпа непредсказуема. Управляющие хотят обрести легитимность не от толпы, а от иерархии. Слово «назначили» лучше слова «выбрали». Третья: использование смещенной буржуазии. Не факт, что бывший предприниматель станет хорошим назначенным управляющим. По своему существу предприниматель чужд иерархии. Кроме того, любой социалист, как отмечает И. Шумпетер, воспринимает пришествие социализма как свой собственный приход к власти. Социализация означает для него, что «наша взяла». Замена старого аппарата управления — важная, может быть, даже важнейшая часть этого процесса. Логический выход — физическое или какое-либо другое устранение предпринимателя. Четвертая: управленческая иерархия безжалостно эксплуатирует природные ресурсы. Пятая: социализм враг церкви. Для маленького человека исчезла возможность помощи по каналам церковным и благотворительности. Система государственного распределения благ выстроена не в его пользу, несмотря на ханжеское отрицание этого.

Такова в основных чертах суть антагонистических общественных систем. Частная собственность на протяжении всей человеческой истории соседствовала с общественной. Но пропорции между ними всегда были разными. Спор между представителями каждого деления на шкале длится столетиями. Невозможно представить, чтобы марксисты договорились с либертарианцами. Существует своеобразная мода на то или иное учение (оттенки учения), но логические крайности сегодня неприемлемы в подавляющем большинстве стран мира. Происходит это оттого, что, оставаясь в рамках экономической парадигмы, ученые и практики принципиально не могут примирить непримиримое, несмотря на все попытки дозировать с основательностью провизора частнособственническое начало с началом коллективистским.

Личность и общество образуют две оси координат. Между ними может располагаться бесконечное количество точек, т.е. вариантов устройства общества. Понять, какой из них лучше, не представляется возможным. В этой системе они все хороши. Отсутствует дополнительный критерий оценки. А если выход из лабиринта бесконечных споров о преимуществах и недостатках общественных систем в том, чтобы подняться над спорящими, ввести новую систему координат, превратить двухмерное экономическое поле в трехмерное?

И третьим вектором вполне может являться философия с огромным набором инструментов познания. Идея осмысления вековечных экономических проблем философскими методами в новое время принадлежала русским. Русским в силу склонности их к абстрактным рассуждениям пришла идея соединить философию с политэкономией, чего на западе старались не делать. Бердяев в «Философии неравенства» отмечал:

«Вся политическая и социальная история XIX века есть драма этого столкновения свободы и равенства. И мечта о гармоничном сочетании свободы и равенства есть неосуществимая рационалистическая утопия. Никогда не может быть замирения между притязаниями личности и притязаниями общества, между волей к свободе и волей к равенству. Отвлеченный либерализм так же бессилен разрушить эту задачу, как и отвлеченный социализм. Это — квадратура круга. В плане позитивном и рациональном задача эта неразрешима» (20, с. 177).

К XX веку в экономике доминирующим стало «научное» мировоззрение. Такое мировоззрение основывалось, во- первых, на сконцентрированном взгляде на объект исследования (исследователь должен максимально абстрагироваться от всего внешнего, не имеющего непосредственного отношения к объекту). Во-вторых, познание объекта базируется на рациональном мышлении. Все остальное для исследователя — недопустимая мистика. Из этого вытекает, что исследование не предполагает (или даже запрещает) гипотезу существования Бога или каких-либо нравственных категорий.

Совершенно потрясающе, на мой взгляд, разрешили проблему преимуществ и недостатков того или иного строя российские писатели В.С. Соловьев, С.Н.Булгаков и Н. А. Бердяев (они не называли себя экономистами),нарушив правила переходом в трехмерное пространство, под третьей координатой которого понималась этика. Н.А. Бердяев, обладавший способностью четко и кратко формулировать мысль, выразил общую позицию по этому вопросу в работе «Философия неравенства» (1918).

«,,Правый“ я или „левый44? Вопрос, который может интересовать лишь тех, у которых внешняя плоскостная точка зрения на жизнь, которые не признают измерения глубины. Поистине, „правость44 и „левость“ получаются от передвижения по поверхности. Всякое движение ввысь или вглубь не может быть ни „правым44, ни „левым44. Внешнее движение к поверхности жизни, отпадение от глубины, довело уже народы до кровавого разбора и до неслыханных катастроф. И я хотел бы, чтобы началось движение вглубь и ввысь. Почему я совершенно не „правый44 и совершенно не „левый44. Мысли мои нельзя втиснуть в эти старые и негодные категории. Различие и противоположения между „правостью44 и „левостью44 лишь углубляют раздоры в человечестве и питают злобные чувства. Нужно искать истины и правды, Бога, а не „право- сти44 и „левости44, не „правых44 и не «левых44 интересов. Истина не знает категорий „правости44 и „левости44, она не потворствует тем злобным инстинктам, которые вокруг „правости44 и „левости44 разгораются. В мире должна произойти великая духовная реакция против власти и господства политики, против похоти политической власти, против ярости политических страстей. Политика должна занять свое подчиненное, второстепенное место, должна перестать определять критерии добра и зла, должна покориться духу и духовным целям» (20, с. 346—347).

Факт существования экономических бедствий является, по мнению Соловьева, свидетельством, того, что экономические отношения не организованы нравственно, никак не связаны с началом добра. «Целая мнимонаучная школа экономических анархистов-консерваторов прямо отрицала и еще отрицает, хотя без прежней самоуверенности, всякие этические начала и всякую организацию в области хозяйственных отношений, и ее господство немало способствовало возникновению анархизма революционного». И далее: «Несостоятельность ортодоксальной политической экономии (либеральной или, точнее, анархической) заключается в том, что она отделяет принципиально область хозяйственную от нравственной...» (17, с. 301—302). Признавать в человеке только деятеля экономического — производителя, собственника и потребителя вещественных благ — неверно и безнравственно. Правильно поставленный вопрос может звучать так: как и для чего человек действует в экономической сфере? Конечно, труд для поддержания своего существования человеку необходим, но сама эта необходимость неотделима от нравственных вопросов. Так, добывая средства к существованию, мы думаем не только о себе, но и о наших близких, причем в круг этих близких иногда включаются совершенно посторонние люди, к которым можно испытывать чувство жалости.

На основании этих рассуждений В.С. Соловьев приходит к поразительным выводам. Раз отношения между людьми не сводятся к материальной необходимости, а определяются и душевным расположением, значит, они имеют свое основание не в экономической области и никаким экономическим законам не подчиняются с необходимостью. Это принципиально важный момент. Конечно, классическая политическая экономика не выводит полностью вопросы морали из области своего исследования. Но не знает, что с ними делать. Так, наиболее яркий представитель ее либерального (по выражению Соловьева анархического) направления Фредерик Бастиа высказывается следующим образом: «Иногда услугу оказывают безвозмездно, без вознаграждения и ответной услуги. В таком случае ее оказывают скорее из симпатии, чем из личного интереса. Она есть дар, а не обмен. Поэтому она представляется как относящаяся не к политической экономии (последняя есть теория обмена), а к морали. И в самом деле, акты такого рода, учитывая побуждения их совершить, больше касаются нравственности, чем экономики. Тем не менее по своим эффектам эти акты все же имеют отношение к науке. С другой стороны, услуги, так сказать, обременительные, требующие ответных услуг и поэтому имеющие полновесный экономический характер, не лишены и нравственной стороны, если памятовать об их эффектах. Таким образом, эти две отрасли знания имеют бесконечное множество точек соприкосновения. А поскольку две истины не могут пребывать во взаимном антагонизме, то когда экономист приписывает какому-либо феномену губительные следствия, а моралист приписывает этому же феномену следствия благотворные, можно утверждать, что заблуждается либо тот, либо другой. Именно так науки сверяются друг с другом» (1, с. 81). Далее у Бастиа можно прочитать следующее: «Конечно, я признаю, что нравственное совершенствование — категория более возвышенная, нежели поддержание физического состояния. Но не настолько уж мы покорились мании декламировать и позировать, что не осмеливаемся сказать, что для самосовершенствования нужно сначала просто-напросто жить, существовать. Так давайте избавимся от этих наивностей, мешающих науке» (1, с. 83).

Разработанная Соловьевым нравственная философия или философия добра позволила ему самому, а также Булгакову и Бердяеву непредвзято взглянуть на классическую западноевропейскую экономическую науку. В силу множества причин Россия оставалась в стороне от «трепетания научной мысли» зарубежных научных школ. В этом был большой минус, но одновременно и значительный плюс. Оригинальная философия предоставила российским мыслителям своего рода смотровую площадку, с которой трудности интеллектуальной игры европейских игроков в двумерной плоскости воспринимались именно трудностями плоскостного ограничения. Такой сторонний взгляд не позволил, конечно, отечественным мыслителям внести свой вклад в совершенствование правил игры, но позволил по-иному взглянуть на возможности обустройства человеческого общества.

Ни Соловьеву, ни Булгакову, ни Бердяеву не удалось, к сожалению, создать стройную систему экономических взглядов и оформить их в виде особого научного направления, даже особой гуманистической науки. Общественные отношения не были для них самодостаточной областью, как для классиков экономической мысли, а лишь одной из возможностей продемонстрировать свой интеллектуальный метод. Оконтуренная ими наука — это политическая экономия как прикладная этика, или этика экономической жизни. Позднее Булгаков даст ей название — Христианская политическая экономия.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >