Язык и научное мышление

Обращение к проблеме языка обусловливается особым взглядом на его сущность. Современная эпоха постмодерна отказывается признать онтологическую укорененность слова. Интеллектуалы постмо- хРузавин Г.И. Методология научного исследования. М., 1999. С. 25.

дернистской ориентации сформулировали в отношении языка и слова предельную задачу освободиться от его власти, в результате чего истина трактуется в этом контексте как свойство лингвистических формообразований и не имеет коррелята вне текста. Онтологический подход к языковой реальности обосновывает иной методологический акцент в отличие от структурализма и постмодерна. Как отмечалось А.Ф. Лосевым, «всякий языковой язык есть результат определенного переживания той или иной предметности»[1] [2]. Эта «аксиома переживания», выводимая А.Ф. Лосевым из факта осознанного употребления языкового знака, говорит о личностно-смысловом функционировании знака в творческом тексте автора. Под «осознанным употреблением» мыслитель понимает «просто переживаемость», т.е. первоначальный и «стихийный» акт нерасчлененной целостности человеческого сознания. Это «переживание предметности», которое стоит за всяким творческим «текстом» до всякой структурированности человеческого сознания и которое наличествует и усматривается непосредственно, мы охарактеризуем ниже через понятие опыта. Примечательно, что даже П. Рикер готов согласиться, что «структурализм» не учитывает живую и конкретную полноту творческого текста автора, «поскольку использовал в качестве модели лишь систему знаков в лексике, а не живое производство дискурса в структуре фразы» .

Онтологическая укорененность слова отстаивалась философами, идентифицирующими себя с христианской культурой. Так, В.С. Соловьев относил язык к основным элементам жизни общества и утверждал, что он не может быть продуктом творчества какой-то отдельной личности. В слове проявляется бытие сущего, оно внутренне связано с тем, что оно называет. «Если слово содержит информацию о потаенном, то оно мистично. Такое отношение к слову принуждает человека «вслушиваться» в него, ответственно использовать его в своем говорении, понуждает говорящего говорить определенным образом, следуя нормам грамматическим, стилистическим и т.д.

М. Хайдеггер приходит к выводу, что бытие повсюду присутствует в языке, и оно есть условие возможности всякого слова, всего действующего и даже молчания. Л. Витгенштейн же считает правомерным вместо традиционного сопоставления мышления и реальности сопоставить язык и реальность. Он вообще заменяет изучение мышления в традиционной гносеологии изучением языка. Эта точка зрения представляет собой ядро философии языка позитивистов. С одной стороны, бытие порождает язык, а с другой — язык есть инструмент для построения и организации нашей практической жизни. Как заметил Э. Кассирер, язык достраивает реальное бытие воображаемым, т.е. он сам может творить бытие в материальных и идеальных образах. В эмпирической традиции рассмотрения языка в английской философии Ф. Бэкон отмечает, что опыт и эксперимент корректируют взаимосвязь языка и реальности. В философии Дж.Х. Тука отношение разума к миру отражено в структуре языка.

Более философское понимание этой взаимосвязи встречаем в концепции Сэпира-Уорфа: в основе языка и мысли лежат классификации, которые контролируют поток нашего практического опыта; эти классификации — базисные понятия о реальности, они очень глубоко встроены в язык и воспринимаются бессознательно. Например, в европейских языках некоторое количество вещества невозможно назвать одним словом — нужна двучленная конструкция, где одно слово указывает на количество (форму, вместилище), а второе — на само вещество (содержание): стакан воды, ведро воды, лужа воды. Б.Л. Уорф писал, что в этом случае сам язык заставляет говорящих различать форму и содержание, таким образом навязывая им особое видение мира. По Б.Л. Уорфу, это обусловило такую характерную для западной культуры категорию, как противопоставление формы и содержания. В отличие от «среднеевропейского стандарта» в языке индейцев хопи названия вещества являются вместе с тем и названиями сосудов, вместилищ различных форм, в которых эти вещества пребывают; таким образом, двучленной конструкции европейских языков здесь соответствует однословное обозначение. С этим связана неактуальность противопоставления «форма — содержание» в культуре хопи.

Б.Л. Уорф находил связь между тем, как передается объективное время в системах глагольных времен в европейских языках, и такими чертами европейской культуры, как датировка, календари, летописи, хроники, дневники, часы, а также исчисление зарплаты по затраченному времени, физические представления о времени. Очевидность ньютоновских понятий пространства, времени, материи Б.Л. Уорф объяснял тем, что они даны, как бы навязаны «среднеевропейской» культуре языками.

Однако эксперименты психологов не подтверждают эту «удивительно красивую» гипотезу. Но и не опровергают вполне, потому что могут сопоставлять значимости для сознания отдельных языковых фактов, но не громады языков в целом. «Лингвистическая относительность», зависимость сознания человека от языка продолжает волновать людей, о ней по-прежнему спорят. Потому что многие убеждены: язык — это один из главных наставников человечества.

Возникновение науки как феномена европейской культуры связано с максимальным использованием в процессе познания категориальных структур языка и мышления. Наиболее глубоко и фундаментально эта сторона генезиса науки рассмотрена в работах М.К. Петрова и А.Ф. Лосева[3].

Для А.Ф. Лосева процесс накапливания категориального потенциала языка и мышления выражается в исторических изменениях лексических структур. А.Ф. Лосев выделяет три основных исторических типа таких структур, которые хорошо соотносятся с тремя типами кодирования и трансляции культуры, исследованными М.К. Петровым. Древнейший, инкорпорированный строй языка по времени исторического возникновения и по своим структурным и категориальным возможностям совпадает с формированием лично-именного типа. По этим же характеристикам второй, выделенный А.Ф. Лосевым эргативный строй языка хорошо кор- релируется с появлением профессионально-именного, или «традиционного», типа культуры, выявленного М.К. Петровым. Наконец, третий исторический тип лексической структуры — номинативный строй языка — заслуживает особого внимания.

Анализ, проведенный А.Ф. Лосевым, позволяет сделать вывод, что возможность «утилизировать категориальный потенциал» в европейском универсально-понятийном социокоде появляется только с формированием номинативной структуры языка. А начинается это формирование, по А.Ф. Лосеву, как раз в период рассматриваемой М.К. Петровым «эгейской катастрофы». В номинативной структуре языка исторический процесс накапливания категориального потенциала достигает нужного «порога» и организации, поскольку структурные компоненты номинативного типа ориентированы на семантическое противопоставление субъекта и объекта. «Номинативное мышление впервые оказывается способным мыслить предмет именно как таковой, узнавать его в смутном и смешанном потоке вещей, отождествлять его с ним же самим вопреки текучести и спутанности всего ощущаемого и воспринимаемого»[4].

Возникновение номинативной структуры языка завершает «...тысячелетнюю и мучительнейшую борьбу человеческого мышления за овладение именительным падежом и за умение отождествлять предметы с ними самими»1. Вот почему важным условием, сделавшим возможным возникновение европейского универсально-понятийного социокода, является наличие к тому времени номинативной структуры греческого языка. Нужно согласиться с А.Ф. Лосевым в том, «что принцип закономерности, внесенный в мышление его номинативной ступенью, является и предпосылкой для научного овладения природой вместо прежнего, более или менее пассивного следования за всеми стихиями природы и общества»2.

Однако и здесь уже М.К. Петров как бы дополняет А.Ф. Лосева, накапливание номинативной ступенью категориального потенциала, могущего стать предпосылкой для возникновения научного мышления и научного мировоззрения, вовсе не означает автоматической реализации этой предпосылки каждый раз, как только тот или иной язык достигает в своем развитии ступени номинативности. Как раз наоборот. Сегодня «к номинативным относится большинство языков мира — индоевропейские, афразийские, уральские, дравидские, тюркские, монгольские, тунгусо-маньчжурские, большинство китайско-тибетских, часть австралийских и др.»3. Но при всей «заряженности» лингвистических структур этих языков на «научное овладение природой» категориальный потенциал номинативности зачастую не только не «утилизируется» в научное мировоззрение, но, напротив, возникает проблема, которую М.К. Петров обозначает как «культурная несовместимость». Она выражается как «неготовность ряда стран принять научное мировоззрение и развитой способ жизни... без серьезнейших преобразований в сложившемся у них способе сохранения социальной преемственности — передачи от поколения к поколению накопленного предшественниками и закрепленного в социальных институтах опыта совместной жизни, разделения труда, обмена, познания, обогащения социальных структур и трудовых навыков новым знанием»4. Эго только подчеркивает уникальность ситуации, сложившейся в бассейне Эгейского моря. Выявленные М.К. Петровым объективные и субъективные обстоятельства «эгейской катастрофы» как раз и позволяют объяснить начало процесса реализации категориальных возможностей достигшего в этот период ступени номинативности древнегреческого языка.

В постнеклассической философии для обозначения речевых систем коммуникации, организованных по определенным правилам, ис!

3 пользуется понятие «языковые игры». Метафору «языковые игры» ввел Л. Витгенштейн. Она демонстрирует отказ от референциальной (от слова «референт», обозначающего объект, к которому относится суждение) концепции знака. Такой отказ позволяет трактовать вербальную сферу как спонтанную игру означающего, не имеющего референта, а потому находящегося в процессе имманентной самоорганизации. В постмодернистской метафоре «игра» сочетаются две идеи: отказ от Бога и признание фундаментального статуса непредсказуемой случайности.

Метафора «языковая игра» стала универсальным способом описания всех форм человеческой деятельности, в том числе и науки. Рассмотрим, как толкует понятие «языковые игры» в науке Ж. Лиотар. Наука строит свои языковые игры исходя из признания того, что мир и человек обладают внутренней сущностной природой; истина, как и мир, находится по ту сторону от познающего субъекта; язык занимает серединное место между познающим человеком и миром, репрезентируя мир, каков он есть сам по себе: бытие и познанное бытие тождественны. Поэтому наука выбрала из всех языковых игр одну — денотативные (от лат. denoto — обозначаю) высказывания, которые возможны при наличии следующих условий, являющихся и правилами «языковой игры»: предметы, в которых строится высказывание, должны быть наблюдаемыми (непосредственно или опосредованно); должны существовать критерии оценки истинности высказывания.

Так, Ж. Лиотар считает, что научная языковая игра претендует на единственно истинную форму коммуникации, что не способствует увеличению пространства социальных связей и социальной свободы. Наука должна легитимировать правила своей «языковой игры». Ж. Лиотар определяет легитимацию как процесс, в котором некоему «законодателю» разрешено предписывать условия для того, чтобы высказывание воспринималось научным сообществом как научное. Но тогда возникают дополнительные вопросы о легитимации самого «законодателя»: кто решает, каковы должны быть условия научного высказывания, и кто знает, что это решение справедливо? Правила научной языковой игры не содержат в самих себе условий собственной легитимации. Она осуществляется извне с помощью философии, которая обосновала, что этим «кто» является разум, обладающий законодательными функциями. Легитимность разума также надо обосновать, что и осуществил Г. Гегель, применив «спекулятивное» обоснование с помощью Абсолютного духа. «Спекуляция» как особая форма философской языковой игры стала формой легитимации научного дискурса, и это способствовало тому, что преподавание философии было общепризнанно в качестве фундамента университетского образования, утверждает Ж. Лиотар.

  • [1] Лосев А.Ф. Знак, символ, миф. М., 1982. С. 84.
  • [2] Рикер П. Герменевтика, этика, политика. С. 103.
  • [3] Философия науки: актуальные историко-научные и методологические проблемы :монография / под ред. проф. В.П. Римского. Белгород, 2007.
  • [4] Лосев А.Ф. Знак, символ, миф. С. 367.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >