Иррациональное и социальное

И здесь возникает проблема иррационального в творчестве художника. Ведь иррациональное постижение обнаруживает нечто, что находится за пределами разума в данных конкретных исторических условиях, но что, как правило, в дальнейшем становится его содержанием.

Иррациональное находится вне разума, но не вне сознания и связано с идеей, в которой происходит предельная идеализация постигаемого объекта. Это постижение не дается ни в форме истины, ни в форме непосредственного чувства, но именно в форме идеи, так как здесь «идея выступает гносеологическим идеалом в развитии знания» [47. С. 276]. Поэтому правомерна мысль И. Канта, говорившего: «Под идеей я разумею такое необходимое понятие разума, для которого в чувствах не может быть дан никакой адекватный предмет» [48. С. 237]. Идеи трансцендентальны не в том смысле, что они не имеют отношения к нашему сознанию, а в том, что они осуществляют «конструирование нашей познавательной способностью условий опыта» [49. С. 102]. Это конструирование, опирающееся на идею, во многом иррационально, ибо не имеет вербализованного характера, а опирается на интуитивное предвосхищение будущего.

Вспомним у Ф.М. Достоевского: «Известно, что целые рассуждения проходят иногда в наших головах мгновенно, в виде каких-то ощущений, без перевода на человеческий язык, тем более на литературный» [50. С. 12].

В этом конструирующем смысле иррациональное является одним из уровней опережающего отражения [51. С. 28], перешагивающим границы сейчас данного интеллектуального опыта. И здесь оно органически сливается с идеей, так как «идеи обладают объективностью, поскольку они суть предшествующего и предпосылка последующего мыслительного развития...» [52. С. 780].

Так, например, А. Блок в августе 1905 г. в одном из своих стихотворений писал:

Девушка пела в церковном хоре О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

<...>

И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у Царских врат Причастный тайнам, — плакал ребенок О том, что никто не придет назад [53. С. 276],

как бы воспроизведя народную мудрость, существующую от века, о том, что «устами младенца глаголет истина». И Блок, конечно, не мог знать, что через 50—60 лет развернутся споры о наследовании интеллекта и духовных способностей не только на уровне культуры (фенотипа), но и на уровне биологическом (генотипа) и что мыслительные способности ребенка, выраженные в речевой деятельности, «являются... в некотором роде врожденными и полностью [выделено мной. — Е.Я.] реализуются от двух до трех лет» [54. С. 54].

Поэт же обнаружил эту реальную проблему духовного развития ребенка как идею на иррациональном уровне, руководствуясь ею в своем художественно-интуитивном постижении мира.

Быть может, и идея писательницы Натальи Дарьяловой [55. С. 22—23] о том, что только что родившийся ребенок приходит в наш мир с великим знанием (из великого бытия вечности), которое постепенно превращается в его способности чувствовать, любить, радоваться, удивляться, станет когда-нибудь научной истиной. Но сегодня это иррациональное предположение, ибо пока нам не дано знать об этом на уровне рационалистической теории. И все же когда-то следующий немой диалог отца и младенца из рассказа Н. Дарьяло- вой, возможно, не покажется странным: «Так я лежу часами, думаю. Отец будто догадывается. „Смотри, — говорит он маме, — у него взгляд как у мудрого старичка, который всего-всего в жизни навидался“.

„Скажешь тоже“, — любовно говорит мама. Если бы отец только знал, что я знаю несравненно больше самого мудрого старика» [55. С. 22-231.

Но постепенно это великое знание уходит от младенца, он начинает жить в человеческих измерениях: радоваться и смеяться, плакать и страдать.

То, о чем пишет Н. Дарьялова, оказывается, было открыто людям в мистическом опыте с древнейших времен.

«В одной из легенд Талмуда в поэтической форме выражена концепция подавления истины: когда рождается ребенок, ангел касается его лба, чтобы он забыл ту истину, которую он знал в момент рождения. Если бы ребенок не забыл ее, его дальнейшая жизнь стала бы невыносимой» [56. С. 125].

Но человек все время стремится прорваться за пределы наличного бытия, за пределы очевидного в мир универсальной идеи. Так, сегодня основательно это сделал, раздвинув горизонты рационального в своем творчестве, Андрей Тарковский. Его удивительные фильмы «Солярис», «Сталкер», «Зеркало», «Жертвоприношение», «Ностальгия» можно назвать образом космологической модели мира, который не мог быть создан только рационалистическим путем. Для обнаружения многомерной связи человека и Вселенной нужно было обладать иной способностью — способностью охватить бытие в идее.

«Begriff [понятие. — Е.Я.] еще не высшее понятие, — писал

B. И. Ленин, — еще выше идея — единство Begriffa с реальностью» [57. С. 151]. Единство не в буквальном смысле, а в смысле объективного существования в идее потенциальной реальности. Поэтому следует согласиться с М.А. Лифшицем, считавшим, что независимо от человека существующий совершенный предмет есть идеальное [58.

C. 123]. Вот это единство и схвачено А. Тарковским в его творчестве, так как, «глядя на материальный мир, он прозревал глубины духа, бесконечность человеческого существования...» [59. С. 29], прозревал универсальную связь всех сторон сущего.

А как объяснить разумом то, что русская крестьянка Любовь Михайловна Майкова в 79 лет начала создавать удивительные картины? «Почему же вы начали рисовать только в 79 лет, — допытывались у нее специалисты, — почему не раньше? Но Любовь Михайловна не могла ответить на этот вопрос. Да, наверное, и не надо было. Разумом или рассудком этого все равно не понять... Художник рождается и в чреве матери своей, и на склоне лет своих. И ничто не может этому помешать. Нигде. И ни в какие времена» [60. С. 6].

Но какое отношение имеет иррациональное к социальному? Самое непосредственное, ибо «отрицать иррациональное смешно — надо просто найти ему место в нашей духовной жизни, относиться спокойно, но внимательно» [61. С. 29], — говорит Б.В. Раушенбах. И он прав.

В определенные эпохи иррациональное абсолютизировалось. Так было в европейском Средневековье, когда христианская идеология гипертрофировала его в поведении человека через практику религиозного экстаза, обмирания, видения, стигматы, схимну, исихазм. «Эта черта [иррационального поведения. — Е.Я.], — пишет Марк Блок, — особенно проявлялась в монашеской среде, где влияние самоистязаний и вытесненных эмоций присоединялось к профессиональной сосредоточенности на проблемах незримого. Никакой психоаналитик не копался в своих снах с таким азартом, как монах X или XI веков. Но и миряне также вносили свою лепту в эмоциональность цивилизации, в которой нравственный или светский кодекс еще не предписывал благовоспитанным людям сдерживать свои слезы».

Все это детерминировалось той социальной и духовной атмосферой, которая порождалась мистическими доминантами жизни.

Ярким примером в этом отношении являются проповеди мистика XIV в. Мейстера Экхарта, который, например, в одной из них — «О вечном рождении» — утверждает, что слово Божье [т.е. универсальная идея. — ЕЯ.] раскрывается в душе, ибо «там — глубокое молчание, ибо туда не проникает ни одна тварь или образ; ни одно действие или познание не достигает там [в молчании. — ЕЯ.] души...» [62. С. 24]. И если в средние века это стремление к идее в иррациональном поиске абсолютизировалось, то сегодня ему нужно найти соответствующее место в духовной жизни человека, подчинить его гуманистическим целям нашего времени, как это, например, сделали Андрей Тарковский или Тенгиз Абуладзе в своем творчестве. Тогда оно станет социально-позитивным, расширит и углубит эмоциональные и интеллектуальные возможности человеческой личности, ее духовный мир и потенции. И подлинное искусство помогает осуществить это обогащение человеческой личности. Такой аспект проблемы следует особо подчеркнуть, так как анализ взаимодействия рационального и иррационального в современной науке не выходит за пределы гносеологии, не связывается, хотя бы опосредовано, с социальной и духовной жизнью общества.

Так, например, Гастон Башляр отождествляет иррационализм с философским реализмом и реализмом вообще, потому что и тот и другой якобы не оставляют места свободной деятельности разума, полностью сводят мир или к фактам (реализм), или же к духовному абсолюту (иррационализм). Возникает якобы некая иррациональность реального, которая превращает человека в пассивно-отражательное или пассивно-созерцательное существо [63. С. 139].

В нашей научной литературе эта проблема анализируется в чисто гносеологическом аспекте. По мнению Н.С. Мудрагей, «всякий предмет, подлежащий познанию, иррационален...» [64. С. 31].

Но ведь иррациональное не есть просто свернутое рациональное, оно, как уже говорилось, глубже и шире рацио, так как постигается через идею, имеющую не только гносеологическую природу, но и духовно-ценностную направленность. Это положение убедительно подтверждает мысль Макса Планка, сказавшего: «Ведь в последнем счете новая идея [выделено мной. — ЕЯ.] возникает в воображении ее создателя, и потому всякое исследование, даже в точнейшей науке — математике, имеет иррациональный момент [выделено мной. — ЕЯ.], связанный с духовным обликом человека» [65. С. 193]. И этот духовный облик человека порожден в конечном счете той социальной средой, которая, включая в себя иррациональное, способствует еще большему его обогащению. Потому что иррациональное в своем объективном содержании гносеологически выражается через идею, а социально эта идея выступает как идеал знания (П.В. Копнин), а следовательно, и совершенствования человека. Субъективно же оно функционирует на уровне интуиции и подсознания, тем самым еще более обогащая духовные уровни бытия человека. И в первую очередь обогащая его эмоциональный мир, так как иррациональное вне рацио, но не вне чувства, обогащенного идеей. Да ведь и сам художник начинается с эмоционального отношения к миру.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >