Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Экономика arrow Теория и практики массовых коммуникаций
Посмотреть оригинал

СИМВОЛИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ МАССОВЫХ КОММУНИКАЦИЙ

Подавляющее большинство исследователей подчеркивает символическую природу социальной коммуникации. Коммуникация носит символический характер, поскольку она всегда опосредуется теми или иными знаками, символами, среди которых первоочередная роль принадлежит языку. Эти символы и образы, информация, которая формируют отдельную реальность, которая субъективно начинает восприниматься участниками коммуникации как единственно существующая.

СЕМИОТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ МАССОВЫХ КОММУНИКАЦИЙ

Знаково-символические системы изучает семиотика, которая анализирует природу, свойства и функции знаков, классифицирует виды знаков, указывает пути их развития. Любая знаковая система, имеющая целостное значение и связность, является текстом. Поэтому к текстам с точки зрения семиотики можно отнести картины, таблицы, ноты, ритуалы, кино и т. д.

Главными объектами изучения семиотики являются знаки и символы.

Знак — это квазиобъект (материализованная «фигура сознания»), который, выступая в качестве заместителя реального объекта, т.е. представляя (репрезентируя) другой объект, задает программу деятельности и поведения его истолкователю. Знак коммуникативен, а условием коммуникативности является известная целостность содержательносмысловой структуры знака, его «программность», которая реализуется тем полнее, чем четче и аргументированнее воплощена эта программа в знаке.

Символ — это идея, образ, вещественный или условный код, имеющий собственное содержание и представляющий в обобщенной, неразвернутой форме некоторое значение. По сравнению со знаком символ более многозначен и содержателен, знак же не всегда имеет символическое содержание. Символ конденсирует множество идей, действий, отношений между вещами и всегда служит обнаружению чего-то неявного, не лежащего на поверхности, непредсказуемого. Смысл символа реально существует только внутри человеческого общения, вне которого можно наблюдать только пустую форму символа. Постижение смысла символа осуществляется через его диалог с истолкователем.

Понятие «символ» — выражает собой нечто материальное, закрепленное в конкретных «отпечатках» — предметах, текстах, изображениях, но в то же время выступает в качестве материальных заместителей чувственного восприятия и эмоций, процессов сознания. Знак же — это материя, принявшая форму своего идеального образа. Происходит перевод материального мира в идеальный, психологический, следовательно, логический мир, в систему логических форм, творимых мышлением[1].

Именно благодаря символу происходит «переключение» материального в идеальное, и обратно. Оно совершается в знаке благодаря материальному в знаке и его идеальному образу в мозгу, а также материальному в реальном предмете и его идеальному образу в мозгу. Знак обязан быть материальным, чувственным, иначе невозможен ни процесс мышления, ни процесс коммуникации.

В этой связи для общества идеальное проявляется в форме символического значения указанного пространства. В то же время материальное проявляется в знаковом отображении символических смыслов в социальной реальности.

В процессе человеческой деятельности происходит опредмечивание (превращение в «покоящееся бытие») «сущностных сил» человека (его представлений о мире, идеальных устремлений, способностей, навыков и пр.) и распредмечивание объектов деятельности, присвоение «фиксированных в них» способов деятельности и восприятия мира. Таким образом, символические пространства коммуниркаций являются частью процесса опредмечивания-распредмечивания социальной действительности человеком, его деятельности по воспроизводству социума.

Э. Кассирер считал человека «символическим животным», который строит мифы на основе слабых, нечетких ассоциаций, способным самостоятельно конструировать социальную действительность[2]. По мнению Кассирера, социальная программа бытия первобытного человека складывалась из самой природы, из попытки уцелеть, подражая животным, более укорененным в естественной среде. Потом у человека стала складываться особая система: он стал творцом и создателем символов. В них отразилась попытка закрепить различные стандарты поведения, подсказанные другими живыми существами. Человек имеет дело уже не с столько с физической реальностью, сколько с Вселенной символов, созданной его деятельностью в культуре. Он начинает существовать в собственном, порожденном его символическим творчеством идеальном мире «символических форм» (язык, миф, религия, искусство, наука)[3].

Человек начинает жить среди воображаемых эмоций, в надеждах и страхах, среди иллюзий и их утрат, среди собственных фантазий и грез. Он погружается в лингвистические формы, научные формулы, художественные образы, мифологические символы или религиозные ритуалы, которые понимает благодаря искусственному посреднику — символам.

В 1962 г. итальянские режиссеры Г. Джакопетти и Ф. Проспери сняли документальный фильм «Собачий мир» (Mondo Сапе). В фильме был показан сюжет об африканском племени, которое поклоняется самолетам, считая их райскими колесницами, посланными на землю умершими родственниками. Это племя построило собственную взлетно-посадочную полосу на одном из холмов, поставило туда символ своей идеи — сплетеный из коры и листьев макет самолета, и годами ожидает приземления райской колесницы (рис. 6.1).

Кадр из фильма «Собачий мир» (1962)

Рис. 6.1. Кадр из фильма «Собачий мир» (1962)

Американский социолог У.А. Томас создал теорию самоисполняю- щихся пророчеств («теорема Томаса»), которая гласит, что «если люди воспринимают некоторую ситуацию в качестве реальной, то она будет реальной и по своим последствиям». Другими словами, люди реагируют не только на объективные особенности ситуации, но также — и иногда преимущественно — на значение, которое эта ситуация имеет для них. И когда они придают некое значение ситуации, их последующее поведение и некоторые последствия этого поведения определяются этим приписанным значением.

Социолог Р. Мертон приводит притчу о присваивании такого значения в ходе коммуникации между вкладчиками банка, приведшее к его банкротству и в последующем к «Великой депрессии». Хозяин преуспевающего Последнего национального банка Картрайт Миллин- джвиль, придя на работу, замечает пришедшую одновременно в банк по неизвестной причине большую группу рабочих, являющихся вкладчиками банка. Клиенты банка, видя, что их собралось немало, начинают беспокоиться. Кто-то пускает необоснованный слух, что у банка большие финансовые затруднения и вскоре будет объявлен банкротом. В результате количество желающих забрать деньги резко увеличивается. Возникает паника и банк не имеющий физической возможности выполнить обязательства по вкладам действительно признается несостоятельным[4].

Информационные потоки, формируемые средствами массовой коммуникации, складываются в единую символическую среду, и она не просто становится для человека посредником между ним и реальным миром, где происходят некие события и существуют те или иные явления, но и начинает замещать собой реальный мир. Средства коммуникации, сделавшись своего рода продолжениями человеческих органов чувств, «узурпируют» функцию поставщика информации о реальности, и благодаря этому сами начинают формировать представление о мире и отношение к нему.

П. Бурдье полагал, что в социальном пространстве имеются различные социальные поля с соответствующими ресурсами и ценностями (видами капитала): экономическим (товары и деньги), культурным (образование и культурный уровень), социальным (связи, которыми можно воспользоваться индивиду через ее членов) и т.д. В каждом поле социальные агенты (государство, церковь, политические партии, система образования) ведут между собой борьбу за овладение соответствующим капиталом. Символический (интеллектуальный) капитал играет ключевую роль, при которой бедный, но образованный, может повлиять на богатого, но некомпетентного то ли в качестве его советника, то ли в ранге государственного чиновника, то ли в одежде священника или судьи.

Символический капитал обладает самой высоким значением и универсальной стоимостью, он может быть свободно конвертирован в любой другой вид капитала. При этом посредником между адресатом и адресантом может выступать некое медиа, обладающее популярностью и публичным авторитетом у публики. Речь идет о технологиях (т.е. обеспеченных отлаженным механизмом «серийного производства» процессах), позволяющих формировать общественное мнение и жизненную позицию публики[5].

Рассмотрим некоторые научные теории, описывающие роль символизации в коммуникациях (рис. 6.2).

В психоаналитической концепции делаются попытки выявить укорененные в бессознательном фундаментальные мировоззренческие основы социальных поступков человека. Так, по словам швейцарского психолога К.Г. Юнга «Люди хотят любить в боге только свои идеи, именно те представления, которые они проецируют в бога. Они хотят таким путем любить свое собственное бессознательное, то есть те в каждом человеке равно сохранившиеся остатки древнего человечества и многовекового прошлого»[6]. Именно в этом заключается стремление психоанализа придавать особое значение символизму.

Концепции символизации коммуникации

Рис. 6.2. Концепции символизации коммуникации

Под символами швейцарский психолог К. Юнг понимает такие образования, в которых содержится нечто большее, чем их очевидное и непосредственное значение[7]. Культурные символы сохраняют в себе еще много от своей первоначальной нуминозности (сакральности, божественности) или «колдовского» начала. «Известно, что они могут вызывать глубокий эмоциональный резонанс у некоторых людей, и такой психический заряд заставляет их действовать во многом тем же самым образом, как и в случае суеверий или предрассудков. Они относятся к тем же факторам, с которыми вынужден считаться психолог, и было бы глупо игнорировать их лишь потому, что в рациональных понятиях они выглядят абсурдными и несущественными. Культурные символы — важные составляющие нашего ментального устройства, и они же — жизненные силы в построении человеческого образа, а посему не могут быть устранены без значительных потерь»[8].

Это означает необходимость учета глубинных символическо-зна- ковых конструкций как основ культуры, духовного фундамента всей российской действительности.

В концепции структурализма общество представляется надындивидуальной реальностью, структурой, в которой растворяется личность. Свою главную задачу структуралисты видят в выделении «господствующей структуры», или целостной совокупности связей и отношений между элементами, которая активно влияет на характер взаимоотношений между социальными субъектами, сохраняя при этом свою устойчивость при различных внутренних или внешних изменениях. Так, примитивные общества один из создателей антропологии англичанин А. Рэдклифф-Браун стремился анализировать на основе оценки логики тотемизма или логики мифов, которая строится из оппозиционных отношений (добро-зло, небо-земля, красота-уродство) образующих элементарную архитектуру человеческой мысли. Социальные явления трактуются при этом как устойчивые системы адаптации и интеграции людей, а общество в свою очередь понимается как динамическая система взаимозависимых элементов, скрепленных верой (тотемизм[9]) — системой символических религиозных догм[10].

Французский антрополог К. Леви-Строе в своей структурной антропологии развертывает первобытный способ бытия как систему символических обменов (словами, дарами, женщинами), образующих первобытное общество и происходящих в структурно-логической сфере. Леви-Строс подчеркивает «эффективность символов», имея в виду символы, санкционированные социальной инстанцией, структурами коллективного сознания[11].

Так, татуировки первобытных племен выполняются не просто на теле, но и на лице. Если одежду как социальный знак, можно снять, переменить ее на другую (хотя в том же Средневековье за это полагалось жестокое наказание[12]), то татуировка остается на лице человека навсегда, ее невозможно скрыть никаким образом. Вот как комментирует смысл таких татуировок Клод Леви-Строс: «Узор действительно сделан на лице, но в другом смысле само лицо предназначено для узора, поскольку только благодаря ему и только через его посредство оно приобретает свое социальное достоинство и мистическое значение. Узор задуман для лица, но само лицо существует только благодаря узору»[13].

Иначе говоря, осуществляется нанесение (в случае с татуировками — в прямом смысле) на тело человека некоего социального кода. Это нанесение не является насильственным. Член племени, не прошедший обряд инициации, просто не виден соплеменникам, у него нет «лица» (лицо-плоть не в счет, оно «прозрачно»), В данном контексте тело может быть понято как «идеальная поверхность, на которой постоянно записываются и вечно мерцают знаки сообщества»[14].

Итак, в основе общественных отношений лежит приобретение людьми особого символического кода, социального знака, позволяющего им идентифицировать себя с определенной социальной группой, получить соответствующий статус и играть определенную роль.

Аутопойетическая концепция. Немецкий мыслитель И. Луман, утверждает радикальный функциональный подход, опираясь на открытия в биологии чилийских нейробиологов Ф. Варелы и У. Матураны,

5

успехи в области теории информационных систем, вводит для анализа общества понятие аутопойесиса (аутопоезиса), которое полагает само- производство, самотворение социума.

Современное общество есть именно аутопойетическая и саморе- ферентная система, т.е. самовоспроизводит и самоопределяет себя. Оно уже больше не нуждается ни в какой внешней среде для самовоспроиз- водства. Нет необходимости ни в Боге, ни в системе трансцендентных ценностей, выполняющих латентную (скрытую) функцию, согласно Т. Парсонсу.

В работе «Социальные системы» Луман отстаивает позицию, согласно которой системы реально существуют и проходят три фазы системно-теоретического осмысления: сначала система понималась как отношение между частью и целым (система «часть — целое»), затем система рассматривалась в отношении к окружающему миру и возможностей ее адаптации («система — окружающая среда»). На базе такого рассмотрения, по аналогии с нейрофизиологией и биологией, в социальных науках развивается теория самореферентных систем (операциональная закрытость системы и внутреннее развитие по своей логике). После этого Луман рассмотрел подсистемы науки, экономики, политики и т.п. как функционально дифференцированные и развивающиеся независимо друг от друга. По Луману, они не могут эффективно управляться извне или координироваться с другими. Поэтому, скажем, любые попытки государственного вмешательства в экономику или науку высмеиваются Луманом как имитационные.

Системы не поддаются контролю извне: функциональная дифференциация сделала это невозможным. Каждая подсистема живет по своей системной логике, является аутопойетической и не корректируется в отношении других подсистем. Подсистемы могут лишь «переводить» попытки влияния извне на свой собственный язык, но не изменяться под внешними воздействиями. В практической плоскости это, в частности, означает бессмысленность движения «зеленых» повлиять на политику немецкого государства, а также невозможность государства адекватно приспособиться к новым экологическим угрозам: современное общество не оставляет места для координации подсистем как целого[15].

Ключевую роль в самовоспроизводстве общества по-Луману играет коммуникация. Общество есть коммуникативно-закрытая система. Оно производит коммуникацию посредством коммуникации, оно производит свое единство посредством оперативного совершения коммуникаций, рекурсивно (т.е. повторяющимся образом) обращенных к предыдущим и предвосхищающих последующие коммуникации: «коммуникация всегда предполагает, что была предшествующая коммуникация и что всегда возможна дальнейшая коммуникация, иначе говоря, коммуникативная система сама воспроизводит себя при помощи слов, языка, постоянной активности, постоянной коммуникации».

Однако, в условиях современного общества развивается новый тип средств массовой информации который Луман называет символически генерализированными медиа коммуникациями (СГМК).

Коммуникация — важнейший элемент социальной системы, она обнаруживает же себя лишь в процессе действия. Смысл есть медиум (посредник), посредством которого происходит подсоединение одной коммуникации к другой. Общество неоднородно и дифференцируется на ряд подсистем: функциональных (массмедиа, политика, наука и прочее), систем интеракций лицом-к-лицу и систем организаций.

СГМК сообразуют коммуникацию с определенными условиями в соответствии с конкретным медиапространством (денежное хозяйствование или отправление власти на политических постах). «Так, указания власть предержащих выполняются потому, что их сопровождают угрозы физического насилия, причем следует исходить из того, что эти угрозы рассматриваются обществом как легитимные (например, как правосообразные)... В культурном же самоописании общества эти медиа успеха выделяются тем, что игнорируют какую бы то ни было информацию о количестве невостребованных или попросту забытых коммуникаций. Т.е. общество описывает себя так, как будто здесь следует считаться с широким консенсусом, гарантированным принципами, кодами и программами. Как будто бы имелось некое „общественное мнение“»[16].

Символически генерализированные медиа коммуникации нуждаются в едином коде (центральном коде) для всего медиапространства. Код состоит из двух противоположных значений и на этом уровне (но, разумеется, не «в жизни») исключает существование третьего — и следующих за ним — значений[17]. Каждая функциональная подсистема обособляется через кодирование коммуникаций: через да-редакции и нет-редакции, заложенные в смысле. Наука, к примеру, существует благодаря коду истина/ложь, поэтому в ней любое истинное утверждение может подсоединяться исключительно к другому истинному утверждению. Коммуникация как таковая есть триединство информации, сообщения и понимания.

Коммуникация дублирует реальность, что означает и удвоение реальности через создание новой реальности коммуникации, и удвоение реальности через создание двух ее версий в новой реальности коммуникации.

Символические медиа коммуникации, таким образом, выступают медиумом (посредником) самоописания общества, то есть средством, при помощи которого общество как бы «смотрит» на самого себя.

Главной особенностью символического интеракционизма является анализ социальных взаимодействий между людьми на основе того символического содержания, которое они вкладывают в свои конкретные действия в ходе которого происходит обмен «установками, смыслами и значениями» в первую очередь в языковой форме. Символическое окружение человека оказывает на него решающее влияние, поскольку способствует формированию сознания личности и человеческого Я[18].

В связи с неизбежным для всякого индивида установлением таких коммуникационных обменов необходимо рассмотреть следующий уровень жизненного мира — систему жизненных приоритетов (или релевантностей), базирующийся на так называемой естественной установке (термин Э. Гуссерля). Мир естественной установки — это «ближний круг» социального мира, окружающий человека, наделенного «наивным» (т.е. дотеорететическим, основанным преимущественно на базисных знаниях) сознанием, организованный в сложную иерархию интересов, целей и планов.

Сам мир естественной установки является по сути интерсубъективным, в обязательном порядке разделяемым с Другими, без участия, например, родных, учителей, друзей молодой человек не в силах определить свое отношение к его стране, ее истории, тем более осознать символизм обыденных жизненных обстоятельств. Австрийско-американский социолог А. Шюц, отмечал, что большинство проблем повседневной жизни может быть решено путем следования образцам... Существуют привычные способы реагировать на кризисы в бизнесе, семейные проблемы, болезни и даже смерти»[19].

В условиях, когда внешние формы социального контроля все более и более не срабатывают в отношении каждого индивида, возникает потребность в формах «внутренних», которые одновременно и масштабны, и предельно индивидуализированы. Как писал еще в конце 50-х гг. Ч. Миллс, стоящие у власти «пытаются оправдать свое управление... связывая его с широко распространенными верованиями в моральные символы, священные проблемы, юридические формулы, как будто их власть является необходимым следствием этого»[20].

В символическом интеракционизме основными символами, с помощью которых осуществляется социальное взаимодействие, выступают жесты, ритуалы и, конечно, язык, понимаемых как социальное явление. Прошлый опыт человечества и взаимопонимание того, что означают определенные символы, в большинстве случаев облегчают общение людей... — считает Н. Смелзер. — Люди не реагируют непосредственно на взаимодействия внешнего мира, вместо этого они придают определенные значения получаемым стимулам и реагируют в большей степени на эти символы: слова, предметы, дистанция, на которой общаются люди, выражение их лиц и поступки, треугольные нашивки в виде слов «Остановись!» или «Как ты думаешь?» на модных джинсах и рубашках, легкий кивок головы, сигнализирующий другу, что пора уходить с вечера, — все это символы[21].

В процессе взаимодействия люди должны интерпретировать символические значения и намерения других. Это осуществляется с помощью процесса, который американский социальный мыслитель Дж. Мид определил как «принятие роли». Социальный индивид ставит себя на место человека, с которым осуществляется взаимодействие, развивая «самость» — способность представлять себя в качестве объектов своей собственной мысли.

На первой стадии самость означает принятие отдельных установок других индивидов по отношению к нему самому и друг к другу в рамках специфических совместных социальных действий. Ребенок участвует в особой игре (англ, play) связанной с выполнением ролей Другого. Это роли родителей и других родственников, докторов, продавцов и т.д. Дети играют их в процессе «общения» с самими собой. В качестве важного участника процесса взаимодействия выступают куклы, которые могут символически заменять, в зависимости от ситуации, либо самого ребенка, либо его «визави» по игре.

Лишь на второй стадии процесса развития самости она конституируется организацией не только отдельных установок, но также и социальных установок обобщенного другого или социальной группы, к которой он принадлежит, или как некоего целого. Это происходит с помощью игры другого типа (англ, game) — соревнования со своими сверстниками. Здесь ребенок видит себя не только собственными глазами, но и глазами других участников состязаний. Это вызывает необходимость реагировать на их символические установки и действия, а также выполняемые ими роли. Ребенок вступает в сообщество, где принципы символического взаимодействия и коммуникации становятся определяющими для социального поведения.

Для понимания человеческого поведения, — считает Г. Блумер, — необходимо познание внутреннего символического смысла (кода, воплощенного прежде всего в языке, понятном участникам взаимодействия) — раскрытие значимых символов коммуникативного общения. Использование коммуникативных символов предполагает, что все участники взаимодействия адекватно понимают этот условный язык и тем самым успешно общаются друг с другом. Благодаря значимым символам люди легче представляют последствия своего поведения с точки зрения других и легче адаптируются к их ожиданиям[22].

Имеет большой исследовательский потенциал методология рамочного (фреймового) анализа И. Гофмана, в основе которой находится многозначное понятие рамки (фрейма) — некой обрамляющей социальное содержание теоретической конструкции. Рамка — это некий образец, познавательное приспособление, это — «строительные леса» анализа, которые затем должны быть убраны. Сами «строительные леса» могут выступать в различных символических формах — ритуалов, игры, пьесы, драмы и т.д.

Рамочный анализ становится эффективным средством изучения социальных взаимодействий — тех символических «кирпичиков», которые лежат в фундаменте социальной реальности. При каких условиях и обстоятельствах мы считаем вещи реальными? Изучение обстоятельств и составляет одну из главных задач рамочного анализа. Таким путем осуществляется познание социального. Рамка как бы сама начинает «создавать» окружающую взаимодействующих индивидов реальность[23].

Концепция конструктивизма представляет социальную реальность множественной, плюралистичной, инвариативной. Один из основателей конструктивизма П. Ватцлавик утверждал, что: «Вера в существование одной единственной реальности представляет собой самое опасное заблуждение. Единственное, что существует — это множество различных версий реальности, некоторые из которых могут входить в противоречие друг с другом; все они являются результатом коммуникации, но не отражениями некоей извечной, объективной истины»[24].

Э. фон Глазерсфельд утверждал, что знание не обретается пассивным образом, оно активно конструируется познающим субъектом, в свою очередь функция познания носит адаптивный характер и служит для организации опытного мира, а не для открытия онтологической реальности[25].

Главным тезисом конструктивистской методологии является то, что любая действительность, а не только действительность второго порядка конструируется наблюдателем. Любое знание конструируется субъектом. То, как это понимается в каждом конкретном случае и какие из этого следуют выводы, определяет вид конструктивизма, исповедуемого той или иной группой ученых[26]. Другими словами каждый исследователь или группа изучают собственную, созданную ими самими действительность.

Американский мыслитель Дж. Р. Серль в своем произведении «Конструирование социальной реальности»[27] пытается осмыслить вопрос, каким образом мы создаем объективную социальную реальность и указывает на то, что имеются части реального мира, факты о мире, которые являются фактами только потому, что мы полагаем, что они существуют — это институциональные факты, зависящие от человеческого соглашения. В отличие от неинституциональных или «грубых» фактов, которые существуют независимо от любых человеческих институтов, институциональные могут существовать только внутри человеческих институтов.

Грубые факты требуют института языка, чтобы мы могли их констатировать, но сами по себе они существуют совершенно независимо от языка или любого другого института. Существование институциональных фактов, с другой стороны, требует специальных человеческих институтов.

Язык является одним из таких учреждений. Дж. Серль вводит понятие «регулятивных» и «конструктивных» правил. Некоторые правила регулируют априорно существующие действия, а другие не просто регулируют, а также создают саму возможность некоторых действий — правила шахмат не регулируют априорно существующее действие, а скорее правила шахмат создают саму возможность игры в шахматы, правила конструируют шахматы. Таким образом, язык играет существенную роль в создании институциональной действительности, он частично конструирует институциональные факты, которые по существу содержат некоторые символические элементы: слова, символы или другие стандартные аппараты, которые означают, выражают, представляют или отображают в символической форме что-то вне себя, способом, который является принятым в обществе.

Авторы книги «Социальное конструирование реальности» американский и словенский социологи П. Бергер и Т. Лукман предлагают в изучении социальных явлений опираться на символическим образом организованное «повседневное знание», реальность особого «жизненного мира», предшествующую всем теоретическим системам.

Реальность конструируется с помощью «символического языка», «мира знаков и смыслов». Именно язык формирует лингвистически обозначенные семантические поля и смысловые зоны. «Язык конструирует грандиозные системы символических представлений, которые возвышаются над реальностью повседневной жизни подобно явлениям из иного мира. Религия, философия, искусство, наука — наиболее важные системы такого рода... Язык может не только конструировать крайне абстрагированные от повседневного опыта символы, но и «превращать» их в объективно существующие элементы повседневной жизни»[28].

Так, например, символическое измерение определенной профессии, представляет семантическое поле, которое значимо упорядочивает все обыденные события, происходящие в повседневной работе. В рамках созданных семантических полей можно объективировать, сохранять и накапливать биографический и исторический опыт. Конечно, накопление является выборочным, в зависимости от семантических полей, определяющих, что должно быть сохранено, а что «забыто» из всего опыта индивида или общества.

В результате такого накопления составляется социальный запас знания, передающийся от поколения к поколению, доступный индивиду в повседневной жизни. Человек как член определенного социального сообщества, руководствуется следующим принципом: «Я живу в обыденном мире повседневной жизни, имея специфические системы знания. Кроме того, я знаю, что другие разделяют по крайней мере часть этого знания, и они знают, что я это знаю. Поэтому на мое взаимодействие с другими в повседневной жизни постоянно оказывает влияние наша общая причастность к доступному нам социальному запасу знания[29].

Постструктуралистская концепция наделяет символ особым приоритетом, затмевающем и общество и самого человека. Символическое — это особая неустойчивая, конфликтная, еще-не-обретшая формы стадия знаковой деятельности, где обращению еще не поставлены препоны типа власти, цензуры, принципа реальности[30]. Согласно французскому философу и литературоведу Р. Барту, знаки в процессе коммуникации, передающие от кого-то кому-то определенные сообщения, по дороге могут быть «перехвачены» и инфицированы другими, чуждыми сообщениями. Для анализа такого рода «подмененных сообщений» Барт применяет термин «миф», обозначающий единицу ложного, неподлинного смысла, функционирующего в обществе.

Фотография с обложки журнала «Пари-Матч»

Рис. 6.3. Фотография с обложки журнала «Пари-Матч»

Любой символ характеризуется смыслом (первичным знаком — означаемым) и формой (вторичными знаками — множеством означающих). Миф образует форму: «форма не уничтожает смысл, а лишь обедняет, дистанцирует, держит в своей власти. Смысл вот-вот умрет, но его смерть отсрочена: обесцениваясь, смысл сохраняет жизнь, которой отныне и будет питаться форма мифа. Для формы смысл — это как бы подручный запас истории, он богат и покорен, его можно то приближать, то удалять, стремительно чередуя одно и другое; форма постоянно нуждается в том, чтобы вновь пустить корни в смысл и напитаться его природностью; а главное, она нуждается в нем как в укрытии».

При этом миф характеризуется как «язык, не желающий умирать», «похититель языка», который «питаясь чужими смыслами, благодаря им незаметно продлевает свою ущербную жизнь, искусственно отсрочивает их смерть и сам удобно вселяется в эту отсрочку; он превращает их в говорящие трупы[31].

По словам Барта, миф как вторичный знак и господствующий класс, который такие знаки производит, имеет возможность порабощать первичный знак, а вместе с ним и общество, наивно пользующееся его «прямым» значением.

Миф, как и средства массовой информации, представляет собой особую коммуникативную систему. Применительно к мифу необходимо говорить о подмене означающего означаемым, т.е. содержание в мифе становится всего лишь формой, искусственно порождаемой идеологией, что свидетельствует об извращении коммуникативного процесса — смысл превращается в форму.

Барт приводит случай, связанный с военно-колониальным конфликтом между Францией и Французским Суданом (ныне Мали) в 1960 г. На обложке французского журнала «Пари-Матч» было напечатано фото молодого африканца во французской военной форме, который отдавал воинское приветствие развевающемуся французскому флагу (рис. 6.3).

«Смысл изображения означает, что Франция — это великая Империя, что все ее сыны, независимо от цвета кожи, верно служат под ее знаменами и что нет лучшего ответа критикам так называемой колониальной системы, чем рвение, с которым этот молодой африканец служит своим так называемым угнетателям»[32].

Барт утверждает, что в этом случае имеет место надстроенная се- миологическая система мифа, который одновременно обозначает и оповещает, внушает и предписывает. Здесь есть означающее (африканский солдат отдает честь, как это принято во французской армии); есть означаемое (намеренное смешение принадлежности к французской нации с воинским долгом); наконец, есть репрезентация означаемого посредством означающего. Означающее выступает смыслом мифа и является его формой, означаемое представляет собой концепт, третий элемент мифологической системы — значение.

Миф пропитывает собой всю социальную действительность, не оставляя буквально ни одной щелки, которая давала бы доступ к «настоящей» действительности. Эта анонимная и аморфная масса расхожих слов и представлений, позднее обозначенная Бартом как «докса» (общепринятое мнение), представляет собой первичный и неистощимый источник мифов. В своей универсальности она встает непреодолимой преградой между человеком и миром, между сознанием и реальностью.

Вместе с тем Барт предлагает и средства противодействия навязыванию мифа как «пустого», «нулевого» символического пространства: «возможно, лучшее оружие против мифа — в свою очередь мифологизировать его, создавать искусственный миф; такой реконструированный миф как раз и оказался бы истинной мифологией. Если миф — похититель языка, то почему бы не похитить сам миф? Для этого лишь нужно сделать его исходным пунктом третичной семиоло- гической цепи, превратить его значение в первый элемент вторичного мифа»[33].

В современном обществе символ отрывается от своего значения. Знаки уже указывают не на вещи, а на другие знаки. Соотнесенность вещей и знаков утрачена. Этот эффект получил название эмансипации знака или симуляции, которая характеризует современную эпоху («означающее эмансипируется от означаемого»). Так, у Ж. Бодрийяра указанные символы превращаются в симулякры, «принцип симуляции правит нами сегодня вместо прежнего принципа реальности»[34], что ведет к неизбежному «концу реального»[35].

Рассмотрим некоторые примеры воплощения символических конструкций в коммуникативном пространстве.

Монументализация — использование памятников в качестве коммуникативного средства агитации и пропаганды. Монументальная пропаганда (автор термина В.И. Ленин) зародилась в глубокой древности Разнообразные формы монументального искусства древнего мира являются свидетельствами первых попыток разработки методов влияния на массовое сознание (пирамиды, статуи, храмы, гробницы, живопись и древние памятники письменности). Древние искусство и литература прославляли героические деяния полководцев и вождей, преподнося их публике как богов или великих героев. Так, египетский фараон Рамсес II в 1298—1213 гг. до н.э. на границе своего царства в Абу-Симбеле в Нубии повелел высечь в скале 4 гигантские статуи и храмы. Четыре колосса, высотой в 20 метров изображают трех богов — Амона, Ра и Птаха и самого царя (всем статуям придан облик самого Рамсеса II. Главной функцией этой монументальной группы было не столько богослужебные церемонии, сколько устрашение врагов-нубийцев мощью и силой Египта и лично его правителя-живого бога фараона.

В 521—486 гг. до н.э. (рис. 6.4). по приказу персидского царя Дария I была высечена надпись на скале Бехистун (территория современного Ливана) на высоте 152 метров над уровнем земли. Над надписью — огромный барельеф: перед царем Дарием стоят 9 побежденных царей со связанными руками и петлей на шее. Десятого (Гаумату) царь попирает своими ногами. Надпись высечена на трех самых распространенных тогда на Ближнем Востоке языках: эламском, вавилонском, древнеперсидском[36].

Бехистунская надпись — высечена по приказу персидского царя Дария I (523—521 гг. до н.э.)

Рис. 6.4. Бехистунская надпись — высечена по приказу персидского царя Дария I (523—521 гг. до н.э.)

Необходимость в такой надписи вызвана тем, что Дарий имел мало оснований для притязания на трон империи, он был дальним родственником основателя государства Кира, и являясь предводителем заговорщиков, сверг с престола узурпатора Гаумату, выдававшего себя за умершего Бардию — младшего брата царя Камбиса, погибшего в ходе похода по усмирению мятежа Гауматы[37].

После устранения узурпатора, 7 заговорщиков договорились, что тот, чей конь первым заржет на рассвете, станет царем над другими, конюх Дария намазав руку ореховым маслом и поднеся его к ноздрям коня Дария, вынудил его заржать первым, чем обеспечил первенство своего хозяина.

Опираясь на коммуникативную модель Аристотеля[38], суть данной надписи как риторического послания можно обозначить так: «Дарий — победитель всех народов Востока, перед которым никто не может устоять (обращение к этосу), величайший царь, обладающий исключительными способностями в военном деле, жестокий, но справедливый (обращение к патосу) и сопротивление его победоносной армии не только опасно, но и бесполезно (обращение к логосу)».

Монументальная пропаганда использовалась для увековечения крупных военных побед. Так, например, Ярослав Мудрый в честь победы над печенегами на месте битвы заложил собор святой Софии в Киеве, Андрей Боголюбский построил храм Покрова на Нерли в ознаменование победы над волжскими булгарами, Дмитрий Донской после Куликовской битвы основал церковь Всех святых на Славянской площади.

Особого расцвета монументальная пропаганда достигла в советское время. В.И. Ленин следуя идее итальянского утописта Т. Кампа- неллы, выдвинутой им в его книге «Город Солнца»[39], разработал план «Монументальной пропаганды», по воспоминаниям наркома просвещения А.В. Луначарского, призвавший деятелей искусства, на стенах или специальных сооружениях «разбросать краткие, но выразительные надписи, содержащие наиболее длительные коренные принципы и лозунги марксизма, также, может быть, крепко сколоченные формулы, дающие оценку тому или другому великому историческому событию...

0 вечности или хотя бы длительности я пока не думаю. Пусть все это будет временно. Еще важнее надписей я считаю памятники: бюсты или целые фигуры, может быть, барельефы, группы»[40].

К первой годовщине революции только в Москве были открыты 12 монументов. По всему городу были нанесены надписи, на здании Государственной Думы старый герб был заменен барельефным изображением рабочего и крестьянина с надписью: «Революция — вихрь, отбрасывающий назад всех, ему сопротивляющихся, на этом же здании, на месте вынутой иконы, было приведено высказывание Маркса: «Религия — опиум для народа». На здании Малого театра, были помещены слова П.А. Кропоткина: «Обществу, где труд будет свободным, нечего бояться тунеядцев». На правой колонне портика Большого театра: «Творите будущее, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можно перенести», «Кто не работает, тот не ест» — на Гоголевском бульваре, «Война родит героев» — на здании Реввоенсовета на улице Знаменка.

Первым советским памятником стал обелиск, посвященный 300-летию дома Романовых (1914) из Александровского сада Кремля, который путем переделки барельефов был превращен в памятник выдающимся мыслителям и деятелям борьбы за освобождение трудящихся, на котором были высечены имена 19 социальных утопистов эпохи Возрождения и Нового времени, К. Маркса и его последователей за рубежом и в России. В журнале «Искусство» (1939) отмечалось, что: «Переделка памятника имела актуальное и символическое значение: революция, уничтожившая царскую династию, уничтожила обелиск, связанный с прославлением этой династии, и стерла все имена ее самодержцев». В 2013 г. к 400-летию дома Романовых без какого-то бы ни было общественного и экспертного обсуждения под видом того, что памятник накренился и представлял угрозу для посетителей сада, он был демонтирован и на его месте был воссоздан заново первоначальный обелиск (рис. 6.5).

Столь же давнюю историю как и монументализация имеет демо- нументализация, которая представляет собой технологию переоценки символических значений (десимволизацию[41]) с помощью разрушения памятников или придания им новых смыслов. Одним из первых случаев применения такой технологии связана с библейскими событиями по разрушению Моисеем, вернувшимся с горы Синай со скрижалями

Завета на которых были запечатлены 10 божественных заповедей, статуи золотого тельца ставшего в отсутствие пророка символом отхода его народа от единобожия и поклонения не Богу, а богатству. К такого рода примерам можно отнести и пожог одного из чудес света Храма Артемиды в Эфесе Геростратом и разрушение вначале вавилонянами (586 г. до н.э.), а затем римлянами (70 г. н.э.) Иерусалимского храма.

Трансформация памятника в Александровском саду

Рис. 6.5. Трансформация памятника в Александровском саду

После принятия на Руси христианства в 988 г. князь Владимир приказал разрушить языческие статуи на Подоле в Киеве. Главный идол Перун, сделанный из дерева, с золотыми волосами и серебряными усами, был бит палками и сброшен в Днепр.

Особую остроту получает демонументализация в ходе революционных событий. Так, после Октябрьской революции 1917 г. были разрушены все памятники так или иначе связанные с царской властью, уничтожались православные храмы, был разрушен даже памятник герою среднеазиатских походов и русско-турецкой войны «Белому генералу» Д.М. Скобелеву, полководцу безупречной чести и отчаянной личной храбрости, по слухам готовившего военный заговор против императора с целью принятия конституции и скоропостижно скончавшегося при невыясненных обстоятельствах в 1882 г. На месте разобранного памятника Скобелеву, стоявшего на тверской площади напротив дома генерал-губернатора Москвы (ныне здание мэрии) в 1918 г. по ленинскому плану монументальной пропаганды был построен из недолговечных материалов памятник первой советской конституции. В 1941 г.

обветшавший памятник был взорван, а с 1954 г. на этом месте стоит памятник Юрию Долгорукому, основателю Москвы (рис. 6.6).

Памятники на Тверской площади в XX веке

Рис. 6.6. Памятники на Тверской площади в XX веке

Памятник Ф.Э. Дзержинскому в Москве

Рис. 6.7. Памятник Ф.Э. Дзержинскому в Москве

22 августа 1991 г. после провала попытки государственного переворота, организованного ГКЧП, толпа людей, сторонников российского республиканского руководства, выражая протест против деятельности КГБ по защите советского строя, перед зданием которого стоял памятник основателю спецслужбы Ф.Э. Дзержинскому, попыталась свалить памятник, который мог повредить станцию метро. Моссовет принял решение демонтировать памятник и он вместе с другими монументами советской эпохи был помещен в качестве экспоната в парк искусств «Музеон» (рис. 6.7).

После событий Евромайдана, одной из знаковых акций которого стало разрушение памятника в Киеве одному из основателей Украинской ССР В.И. Ленину, на одной из сторон которого была надпись: «При едином действии пролетариев великорусских и украинских свободная Украина возможна, без такого единения о ней не может быть и речи», был инициирован процесс «освобождения от коммунистического наследия», который заключался в сносе памятников советским деятелем по всей территории Украины. В результате 3-хлетнего «Ле- нинопада», несмотря на попытки защиты частью народа монументов на Востоке и Юге Украины, к августу 2017 были демонтированы практически все памятники Ленину (1320), названные «реликтами тоталитарного советского прошлого», символами «тирании, империи, оккупации». В то же время указанные процессы сопровождались сооружением монументов, посвященных «Голодомору», новым «героям» Украины коллаборационистам Бандере и Шухевичу.

Ревизионеры истории активно реабилитируют бандеровских палачей из Бабьего Яра, ссылаясь на тот факт, что представители О УН, стремившиеся в условиях немецкой оккупации к большей самостоятельности в создании национального государства, что не входило в планы немцев, впоследствии были казнены там же. Так, в феврале 2017 г. в Бабьем Яру был открыт памятник расстрелянной эсесовцами поэтессе Е. Телиге, сотруднику бандеровской газеты «Украинское слово», которая оправдывала «окончательное решение еврейского вопроса». В одной из заметок этого издания «Маленький домик» от 9 октября 1941 г. писалось: «Евреи, которые еще до сих пор имеются в Киеве, маскируясь под разные национальности — греков, армян, украинцев, русских — платят сотни тысяч карбованцев за соответствующие документы и ведут диверсионную работу... Но Украина имеет множество настоящих украинцев, которые искренне желают как можно скорее очистить свою землю, свои села, густые леса и прекрасные города от партизан, евреев-поджигателей и красных комиссаров. Эти патриоты ежедневно приходят в маленький домик на Бульваре Шевченко, № 48 [адрес редакции газеты], и рассказывают об этих врагах, которые переодетыми прячутся под чужими фамилиями» (рис. 6.8) ^ [42]

Памятник жертвам Бабьего Яра и монумент Е. Телиге, облитый красной краской

Рис. 6.8. Памятник жертвам Бабьего Яра и монумент Е. Телиге, облитый красной краской

Продолжается перенос и демонтаж памятников советскому солдату в странах Балтии. 22 июня 2017 г. сеймом Польше был принят закон о запрете пропаганды коммунизма, который предусматривает снос памятников «символизирующих коммунизм или любой другой тоталитарный режим», но по факту речь идет только о советской эпохе. В ответ на заявление российского посла С. Андреева в интервью изданию ИхесгроБро^а о том, что «Достаточно признать, что эти памятники являются не пропагандой коммунизма, а лишь проявлением благодарности солдатам, которые пали и благодаря которым Польша продолжает существовать» (при освобождении страны погибли более 600 тыс. советских солдат, 55 % людских потерь Красной армии в Европе вне границ СССР в 1945 г., т.е. больше чем погибло в Германии), министр иностранных дел Польши В. Ващиковский заявил: «Нужно помнить, что Советский Союз очень сильно поспособствовал началу Второй мировой войны и вместе с Германией напал на Польшу, следовательно, он также несет ответственность за начало Второй мировой войны»[43]. Неоднократно монумент Красной армии и болгарским подпольщикам в Софии раскрашивался в различные цвета в целях иронического пересмотра истории (рис. 6.9).

В декабре 2015 г. мэр Нового Орлеана М. Ландре в ходе избирательной компании выступил с инициативой сноса памятников «белым расистам»-конфедератам — сторонникам проигравшей в гражданской войне США (1861—1865) Юга, президенту Конфедерации Джефферсону Дэвису (установлен в 1911 г.), генералам армии южан Пьеру де Борегару (1915) и Роберту Ли (1884) и монумент «Либерти плейс» (возведенного в 1891 году в память об участниках восстания южан против насильственной «реконструкции» со стороны победивших северян). Не помогли 30 тыс. подписей протестующих против сноса местных жителей и то, что ряд памятников входил в Национальный реестр исторических монументов США — с 25 апреля по 20 мая 2017 г. эти памятники были демонтированы.

Оскверненный памятник Красной армии в Софии (надпись по-болгарски

Рис. 6.9. Оскверненный памятник Красной армии в Софии (надпись по-болгарски: «В ногу со временем»)

Весной 2017 г. представителями демократической партии США был инициирован вопрос сноса памятников конфедератам, политическим деятелям и военным по всей стране. Данные действия превратившиеся по аналогии с событиями на Украине в «конфедератопад», обосновывались левыми силами обвинениями южан-конфедератов в расизме и рабовладении. Однако, многие из конфедератов, в том числе и полководцы — генерал Р. Ли и Т. Джексон лично рабами не обладали, а в войне придерживались правил рыцарской чести, чем и воспользовались командиры армии северян, «освободителей от рабства» генералы У. Грант и У. Шерман начав, ввиду своих постоянных поражений, тотальную войну против прежде всего, против гражданского населения Юга, без всяких правил, разрушая железные дороги, сжигая усадьбы и плантации и целые города, убивая мирное население, уничтожая историческое наследие аристократического юга.

Потомки проигравших конфедератов, испытывая гордость своими предками, которые сражались за дело, которое считали правильным, восхищаясь их самопожертвованием и безупречной честью их предводителей, не запятнавших себя военными преступлениями и чтя память о них, возвели множество монументов, барельефов и памятных знаков, которые сегодня не только сносятся по решению местных властей, но и под напором бесчинствующей толпы, как это произошло, например, в городке Дарем в штате Северная Каролина, где была сброшена с пьедестала с надписью «В память о мальчиках, носивших серое» (форма конфедератов была серого цвета, в отличие от точно такого же фасона голубой форме северян-янки) и подверглась надругательству бронзовая статуя неизвестного солдата-конфедерата, являвшегося символом всенародного характера войны и понесенных огромных жертв со стороны малонаселенного Юга против людного Севера, выставлявшего целые полки авантюристов и наемников со всего мира (рис. 6.10).

Поверженный памятник «В память о мальчиках, носивших серое» в городе Дарем

Рис. 6.10. Поверженный памятник «В память о мальчиках, носивших серое» в городе Дарем

Основная борьба развернулась вокруг памятника командующему армией конфедератов Р. Ли, ставшему символом доблестного американского офицера, на чьем примере готовят молодых кадетов в военных школах США, в г. Шарлоттсвилле (штат Вирджиния), пережившем несколько попыток демонтажа и ожесточенных столкновений между либеральными активистами и «белыми супрематистами». 12 августа

2017 г. в городе начались массовые акции протеста против демонтажа памятника Роберту Ли. До начала протестов ультраправые активисты, включая членов организации «Ку-клукс-клан» и неонацистов, провели факельное шествие возле памятника. В результате беспорядков пострадали 15 человек. Еще 19 — получили ранения и один погиб, когда в группу противников ультраправых врезался автомобиль.

Воинское приветствие памятнику генералу Р. Ли

Рис. 6.11. Воинское приветствие памятнику генералу Р. Ли

Во время столкновения бывший студент Христианского колледжа А. Арментраут, встал с флагом Конфедерации перед памятником генералу Ли и отдал ему воинскую честь. Беснующаяся толпа «противников нацизма» и поборников «демократии» стояла между ним и памятником и всячески оскорбляла молодого человека, но он в течение часа, пока его не увела полиция спокойно стоял, не реагируя на провокации, не дрался с противниками, не защищал памятник своим телом, не выкрикивал лозунги. Он приехал отдать честь тому, кого считает героем, даже если вскоре памятник будет повержен, а память поругана. «Я поехал туда, чтобы показать, что то, во что я верю, правильно», — рассказал он позже, оказавшись в центре событий (рис. 6.11).

Еще одним распространенным символическим явлением является прапоризация (устар. славянск. прапор — флаг) — практические действия по нанесению и размещению символики национально-государственного флага на самых неподходящих для этого предметах и местах с целью выражения своего преувеличенного патриотического чувства, иногда близкого к психическому отклонению (рис. 6.12).

Так, после Евромайдана 2013—2014 гг. в Киеве, Украину охватила эпидемия прапоризации, которая привела к тому, что в желто-голубые цвета государственного флага были окрашены как памятники советской эпохи, так и заборы, балконы домов, перила мостов. 20 августа 2014 г. неизвестные раскрасили звезду на одной из сталинских высоток в Москве в цвета украинского флага, а один из них утром спрыгнул с крыши на парашюте и приземлился во дворе дома.

Воплощение прапоризации в коммуникативных

Рис. 6.12. Воплощение прапоризации в коммуникативных

практиках

  • [1] Кривоносое АЛ. Философия языка. М.; Ы-У., 2012. С. 19.
  • [2] Кассирер Э. Философия символических форм: В 3-х т. М., 2002. Т. 1.
  • [3] Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М., 1998.
  • [4] Мертон Р. Самоисполняющееся пророчество (Теорема Томаса) // Социальная теория и социальная структура. М., 2006.
  • [5] Bourdieu Р. Language symbolic power. Cambridge, 1991.
  • [6] Юнг К.Г. Либидо, его метаморфозы и символы. СПб., 1884. С. 184.
  • [7] Юнг К.Г. Архетип и символ. М., 1991. С. 25.
  • [8] Там же. С. 84—85.
  • [9] Тотемизм (в переводе с языка племени северо-американских индейцев анголкинов —оЦДет — «его род») — первобытная религиозно-социальная система культа какого-либоживотного, растения, предмета или места, которому оказывают специальное поклонение, с которым считают себя мистическим образом родственно связанным и по именикоторого себя называют.
  • [10] Рэдклифф-Браун А. Структура и функция в примитивном обществе. М., 2001.
  • [11] Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 1983.
  • [12] Переодевание в плену у англичан Жанны д’Арк в мужскую одежду, по причине кражиее женского одеяния, стало формальным поводом для ее повторного осуждения как не-раскаявшейся грешницы и казни — сожжения на костре.
  • [13] Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 1983. С. 235.
  • [14] Подорога В. Феноменология тела. Введение в философскую антропологию. М., 1995.С.284.
  • [15] Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории. СПб., 2007. С. 17.
  • [16] Луман Н. Медиа коммуникации. М., 2005. С. 204.
  • [17] Луман Н. Медиа коммуникации. М., 2005. С. 24—25.
  • [18] Мид Дж. Философия действий // Избранное. М., 2009.
  • [19] Шюц А. Возвращающийся домой // Социологические исследования. 1995. № 2.С. 139-143.
  • [20] Миллс Ч. Высокая теория // Американская социологическая мысль: Тексты / Подред. В.И. Добренькова. М., 1994. С. 147—168.
  • [21] Смелзер Н. Социология. М., 1994. С. 123.
  • [22] Блумер, Г. Общество как символическая интеракция // Современная зарубежная социальная психология: тексты. М., 1984. С. 173—179.
  • [23] Гофман И. Анализ фреймов. Эссе об организации повседневного опыта. М., 2004.
  • [24] Watzlawick Р. How Real is Real? N.Y., 1977.
  • [25] См.: Glasersfeld E. von. Radical Constructivism. London, 1996. p.18.
  • [26] Цоколов С. Дискурс радикального конструктивизма. Мюнхен, 2000. С. 7.
  • [27] SearleJ. The Construction of Social Reality. N.-Y., 1995. P. 15—21.
  • [28] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995. С. 71.
  • [29] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995. С. 72—73.
  • [30] Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000. С. 180
  • [31] Барт Р. Мифологии. М., 1996. С. 243, С. 259.
  • [32] Барт Р. Миф сегодня // Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994. С. 77—85.
  • [33] Барт Р. Миф сегодня // Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994. С. 262.
  • [34] Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции. Тула, 2013. С. 10.
  • [35] Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000. С. 241.
  • [36] Литература Древнего Востока: Иран, Индия, Китай (тексты). М., 1984. С. 41—44.
  • [37] Разоблачение Гауматы, согласно историку Геродоту состоялось следующим образом.Узурпатор не выходил из дворца и не показывался перед народом, что вызвало сомнения персидского вельможи Отана, дочь которого раньше была женой Камбиса, а послеего смерти, перешла в гарем Бардии. Отан узнал, что у мага Гауматы должны быть отрезаны уши как наказание за совершенное им ранее преступление. Дочь Отана, когданаступила ее очередь проводить ночь с царем, тайно ощупала его голову и обнаружила,что у царя нет ушей. Персы таким образом узнали, что ими правит Лжебардия.
  • [38] См. подробнее главу 4.
  • [39] Кампанелла писал о том, что в городе будущего, городские стены украшены фресками, «которые служат для молодежи наглядным уроком по естествознанию, истории,возбуждают гражданское чувство — словом, участвуют в деле образования, воспитанияновых поколений (Кампанелла Т. Город Солнца. М., 1954).
  • [40] Луначарский А.В. Воспоминания и впечатления. М., 1968. С. 198.
  • [41] Под десимволизацией следует понимать разрушение процесса означивания, внесениеразлада в соответствие двух планов действительности, конструкций сознания и возможных предметов сознания которые должны быть соединены в символе.
  • [42] Сидорчик А. Дума о Телиге. В Бабьем Яру открыли памятник поэтессе-националист-ке. На месте расстрелов женщин, стариков и детей в Бабьем Яру Виталий Кличко открыл памятник человеку, занимавшемуся идеологическим обслуживанием этих преступлений //Аргументы и факты. 2017. 27 фев.
  • [43] 2 Глава МИД Польши «скорректировал» доводы посла РФ в защиту советских памятников // ИноТВ. и И Г: https://russian.rt.com/inotv/2017—08—11/Опе^1ауа-МГО-РоЫп-зкоггекПгоуа!
 
Посмотреть оригинал
< Предыдущая   СОДЕРЖАНИЕ   Следующая >
 

Популярные страницы