Обычно-правовые нормы и правоприменительная практика народов Севера в борьбе с незаконной охотой

Юридические обычаи Малых народов Севера - обычаи доклассового общества, получив санкцию государственной правовой системы, как бы трансформировались в нормы обычного права. Такая трансформация явилась следствием включения полупервобытных, в сущности, народов в классовое общество. Оказавшись в сложной правовой ситуации, это не могло не отразиться на их юридическом быте.

Эти народы стали объектом действия двух различных, находившихся в конфликте систем права - государственного и своего местного права. В подобных случаях падал престиж и постепенно, но неуклонно сокращалась область применения последнего. Его отдельные нормы подвергались деформации и модернизации. Сами они обновлялись за счёт рецепции правовых норм, необходимых для регулирования новых отношений, возникавших в результате внешних контактов. В конечном счёте, это право, хотя оно и распространялось на большинство туземного населения, оказалось сведённым до уровня частного, исключительного права[1].

Сохранение традиционной юстиции не уберегало народы Севера от произвола и насилия чиновников, в том числе и судебных, ущемления прав и интересов со стороны скупщиков пушнины, рыбопромышленников, зажиточной части русского и коми населения. Иначе говоря, общинное право народов Севера, регулируя внутренние отношения, было бессильно защитить их от посягательств извне. Покровительство правительства мало что значило на месте - в дебрях тайги и на безбрежных просторах тундры.

Применение двух правовых систем требовало разграничения сфер их действия. Первоначально такого разграничения не существовало, только в 20-х гг. XVIII в. были предприняты попытки расчленить сферы действия закона и обычая. Однако разграничение не имело чёткости, проводилось непоследовательно и постоянно нарушалось чиновниками, вмешивавшимися в юридические конфликты народов Севера.

Доправовую юридическую культуру народов Севера отличает архаичность форм, меньшая степень развитости по сравнению с обычноправовым институтом древних народов, отразившим отношения уже классово-дифференцированного общества. В ней фиксируется отсутствие частной собственности на землю, промысловые и пастбищные угодья, некоторые средства производства, отмечается социальное равенство людей. В то же время это культура дифференцированного по-своему общества. Она различна, хотя и не в резкой форме: общественное положение людей (кня- зец, старшина, рядовой общинник) наделяло разными правами разные возрастные группы, старожилов и новосёлов, учитывались системы родства, определявшие порядок наследования.

Обычное право различных народов - это в значительной степени право отдельных групп и общин, индивидуум получал признание только через принадлежность к определённым коллективам. Солидарность общества ставилась в нём выше индивидуальных интересов его членов, за которыми не признавалось, собственно говоря, никаких прав. Функция обычного права состояла отнюдь не в охране и признании прав субъекта, а в обеспечении сплочения группы, в поддержании согласия и взаимопонимания в отношениях между её членами.

Отсюда примирительная направленность общинного права; в основе его лежала идея примирения и арбитража, а не идея права как таковая, в нем большее место занимали нормы простой справедливости. Общинное право народов Севера претерпевало известные изменения, глубина которых, как правило, зависела от продолжительности и интенсивности контактов с русским населением'.Другое изменение заключалось в постепенной консолидации разрозненных, нечетких юридических обычаев народов Севера в более или менее определенные нормы, свойственные общинному праву народов, ушедших далее в своем развитии.

Однако разложение традиционных институтов, ослаблявшее нравственные нормы, породило преступления против собственности и личности. По архивным данным, у кочевников-оленеводов преобладали уголовные дела, большую часть которых составляли кражи оленей, у охотничье- рыболовецкого населения - гражданские дела. [2]

Сказанное выше будет далеко не полным, если не обратиться к обычно-правовым нормам, регулировавшим отдельные сферы человеческой деятельности («отрасли» обычного права). Самоеды охотились на зверя в тундре, в лесах и на море. Выгодными промыслами морских зверей «они занимаются мало, так как Русские заняли все лучшие промысловые места как на Канинском и Тиманском берегах, так и около Югорского шара. Русские берут Самоедов в рабочие как отважных и искусных охотников, но, разумеется, тогда все выгоды промыслов переходят в руки русских»2.

В тундре Самоеды ловили песцов и лисиц. Но и здесь им мешали русские и зыряне, которые также промышляли в тундре зверя. Их неразумный подход к ведению охоты приводил к истреблению зверя. Так, русские вынимали из нор щенят лисиц, чтобы выкормить их дома. А это существенно сказывалось на уменьшении числа этого зверя в тундре. «Ещё сильнее истребляют песцов Зыряне: живя в тундре только до осени и не имея нужды щадить интересы Самоедов, они не выжидают того времени, когда песец побелеет и сделается выгодным для охоты, а истребляют его в первом возрасте, пока он не имеет ещё большой ценности, к тому же истребляют, выкуривая его из нор, а из таких выкуренных нор песец тотчас удаляется и не возвращается в них более. Самоеды, чтобы получить хоть что-нибудь, подражают Зырянам, хотя хорошо понимают всю разорительность такого способа охоты, грозящего полным истреблением зверя в тундре»[3].

Предметами завладения у корелов бывали чаще всего сенокосные участки, пахотная земля, репища (земля, на которой сеется репа), рыболовные места в реках, сено и т.п. Завладение происходило, во-первых, «вследствие задолжания одного лица другому; во-вторых, при разделе земель и вообще таких предметов, которыми пользовалось всё общество». Здесь «очевидно действует право сильного, то есть кулаков и мироедов».У лопарей имели место захваты различных угодий, как-то: «озерных, речных рыбных угодий, звериных. Эти захваты разбираются в том мире-погосте, в котором находится виновник захвата, по заявлению законного владельца» .

Подводя итог сказанному о способах приобретения права собственности, кратко остановимся на экономической форме деятельности народов Севера. Важное место в экономике этих народов принадлежало охотничьему промыслу. Он давал не только пищу и материал для изготовления одежды, но и пушнину, служившую основой меновой торговли. Для некоторых из них этот промысел являлся главным источником существования. У народов Севера имелся тщательно разработанный институт охотничьего [4] [5]

права, нормировавший все существенные его случаи, в том числе и право на охотничью территорию.

Наиболее древняя норма его не признавала не только частной собственности на землю и леса, а, следовательно, и на охотничьи угодья, но и прав исключительного владения ими. Она сохранялась вплоть до новейшего времени везде, где не изменялась заметным образом плотность народонаселения. В качестве основного принципа обладания той или иной территорией, как указывалось выше, выступал труд, затраченный на освоение земельного или водного участка. «Для получения права собственности на охотничьи угодья у коми было достаточно поставить охотничью избушку («вор керка») в неосвоенной ещё никем местности и пометить затесами со знаком собственности («пас») путики. С этого момента весь участок леса, очерченный путиками, признавался собственностью промысловика. Он получал единоличное право добычи пушного зверя и дичи в своём угодье и ловли рыбы в водоёмах, находившихся на его территории.

Неофициальные права на охотничье угодье, полученные промысловиком после устройства путиков, становились неоспоримым законом для остальных охотников, воспрещавшим появление на этом участке с целью добычи кому-либо, кроме хозяина угодья и членов его семьи»1.

Охотничье угодье после смерти его владельца переходило по наследству по нисходящей родственной линии, как правило, к младшему сыну хозяина угодья, остающемуся обычно в родительском доме после женитьбы. Он становился владельцем отцовского «паса». Другие сыновья по достижении совершеннолетия и женитьбы приобретали (осваивали) не занятую никем охотничью территорию. Такой же порядок наследования охотничьего угодья был у коми-пермяков[6] [7], у хантов[8], у марийцев и вепсов, в основном таким же образом регулировался обычным правом в Поволжье и на Европейском Севере России[9]. Однако это совсем не означало отсутствия всяких правил пользования охотничьими угодьями. Охота разрешалась всем и везде при условии, чтобы никто не мешал друг другу, чтобы никто не мог претендовать на занятые кем-либо угодья.

Вместе с тем у жителей каждого селения имелась своя охотничья территория, имелись свои охотничьи угодья (урманы), право пользования которыми принадлежало только им как первым освоителям этих угодий. Со временем на этой территории стали выделяться места, право охоты на которых принадлежало отдельным семьям, поставившим там свои ловушки. Это ещё не делёж угодий на участки, речь идёт именно о местах, где поставлены те или иные ловушки. Право охоты на определённое место (и время) оставалось в руках определённого человека, что означало отход от традиции, но это право, являвшееся не правом собственности и владения, а лишь правом пользования, не было ещё и безусловным. Оно признавалось и за другими, но с известным ограничением - лишь с согласия первопользователя.

К примеру, в Гавриловской волости, Сольвычегодского уезда, Вологодской губернии лесные угодья для охоты были поделены между деревнями. Охотой на дичь и пушного зверя занималось все население. Порядок охоты был таков: с первого сентября уходили на охоту в лес, завозя каждый в свою избушку хлеб или муку. Охота для всех начиналась с 9 сентября, чтобы не ущемлять права своих сородичей (чтобы никто никого не облавливал). Каждый охотник имел три круга (тропинки), в которых расставлял силышки и другие орудия (приспособления) для ловли дичи и животных. Причем охотился строго на своем отведенном участке, не нарушая прав других охотников[10].

Рациональные правила по охране зверей содержались, прежде всего, в самих правилах промысла - в правилах, усиливающих порядок и технику промысла. Основу при этом составляли правила пользования охотничье - промысловыми угодьями, что чётко видно и по правилам промысла бобров. Так, например, в якутских наслегах и улусах дореволюционного периода вопрос об охотничьих угодьях с целью распределения их между жителями специально не рассматривался, что, однако, не означало отсутствия права исключительного пользования теми или иными угодьями у отдельных лиц. Каждое охотничье-промысловое место связывалось с именем отдельного человека, говорилось даже о принадлежности ему места промысла.

Конфликт между жиганскими якутами и кочевыми жителями «бродячих» родов имел давнюю историю. Еще в 1831 г. жители Жиганского улуса жаловались, что старшина Шологонского рода Вилюйского округа «в немалом числе душ родовичей своих в семи юртах» прикочевал к местам Жиганского улуса и причинил следующее, как сказано в жалобе, «разорение»: на великом пространстве «вызжено огнем оленных кормовищ, засек для поставучных лугов на дикого оленя и пастей для пушного зверя, построенных в немалом количестве, сверх того преждевременно опромыш- лены все означенные места в облинявшей птице, доставлявшей местным обывателям запас для зимнего продовольствия и разорением гнезда волков и лисиц, из коих выкапывая детей их, убивали и самих матерей, несмотря, что все сие в то время не могло приносить им ни малейшей пользы»1.

По словам одного старика-информатора, баи участками леса «владели с давних времён, никого не пускали в эти участки. Имели границы, которые обозначали зарубками на деревьях. Уважали эти границы, не нарушали. Владели раздельно. Никто не ходил в «быгу» Левина. Не ходили в «быгу» Тереховых, Сметаниных2. Интересно отметить, что было и особое слово, обозначающее лисицу, которая каждый год плодилась в одной норе - «ньаады». Таких лисиц хозяева участков знали и оберегали от чужих промыслов».

О частном характере владения лисьими норами, еще сохранившемся в первые годы советской власти, писал Н.Захаренко: «Мы наблюдаем в Ви- люйском районе (охотничье-промысловом) ... пожизненное закрепление лисьих нор ... Нашедший нору становится её владельцем, передает по наследству и даже продает. Владелец норы следит за ней и ремонтирует её»3.

Таким образом, мы однозначно можем заявить, что частный характер владения охотничьими угодьями не вредил делу охраны животных. В Кы- танахском наслеге Чурепчинского района есть алас “Боттиэмэлээх” с озером посередине. В дореволюционное время сенокосные угодья этого аласа находились во владении тойона В.Н. Собакина. Тойон, однако, не ограничивался сенокосными угодьями - в его исключительном пользовании находилось и озеро. Никто не смел права там охотиться, рыбачить и даже собирать в окрестностях утиные яйца. По воспоминаниям старожилов наслега, в этом озере ежегодно гнездились турпаны1.

Так же поступали якуты и по отношению к окружающему животному миру. В этом плане особенно интересны обычаи якутов, касающиеся промысла речных бобров - редких в условиях Якутии второй половины XIX в. животных. «В тех местностях, где сохранились ещё речные бобры, - читаем у Н. Захаренко, - якуты очень заботятся о сохранении дорогих зверей, и правила, установленные для охоты за бобрами, указывают, что охотники относятся к ним почти как к домашним животным... Старых бобров убивают только в крайних случаях, когда надо заменить одну пару производителей другою...» Далее: « ...охота за чужими бобрами в глазах якутов считается одним из самых непростительных грехов, да и сам хозяин не имеет права начать охоту за приплодом раньше установленного срока.

Запрещено также поблизости от жилища бобров промышлять другого зверя с собакою или ставить на реке рыболовные снасти из опасения не-

  • 1 ЦГА ЯАССР. Ф. 22, on. 1, д. 136, л. 7, об.
  • 2 Багдарын Оюлбэ (Иванов М.С.) Мэнэ ааттар (Вечные названия). Якутск. 1979. С. 61.
  • 3 Захаренко Н. Пушное хозяйство Якутии//Пушное дело. М. 1929. № 11-12. С. 18.
  • 1 Дьяконов А.Л. Традиции охраны охотничье-промысловых ресурсов Якутии //Научный отчет (эколого-историческое исследование). Якутск. 1999. С. 28.

по умышленно повредить зверя... Обыкновенно в вылавливании каждой пары участвуют не только ее владельцы, но и хозяева остальных пар... Главный вопрос при определении порядка охоты заключается в том, чьих бобров будут выбивать раньше. Как говорят, весьма важно пораньше оставить старую племенную пару на покое и дать ей собрать запасов на зиму...”[11].

«Неприкосновенность чужой промысловой территории, находящейся под защитой норм обычного права, строго соблюдалась всеми охотниками коми. Освоение территории, смежной с занятой угодьями, допускалось только с разрешения соседей. Нарушение права собственности на охотничью территорию влекло за собой разгром вновь устроенных «путиков», поджог сооружённой в пределах чужого угодья избушки и т.п. Подобные меры борьбы с нарушением права личной собственности, не имея под собой основы со стороны официальной юриспруденции, пользовались полным одобрением местного населения»1.

«Охотник, пойманный с поличным во время промысла в чужом угодье, подвергался наказанию и немедленному изгнанию с чужой территории. Иногда, правда, крайне редко, даже случались убийства на этой почве»[11]. В качестве наказания, в частности, на Верхней Вычегде было распространено изъятие всей добытой незаконным путём дичи и пушнины, а по окончании охотничьего сезона виновный приносил охотнику, границы угодья которого нарушил, «парту» водки, после чего следовало примирение.

Иная обстановка складывалась в более позднее время в тех местностях, где аборигенов Севера потеснила русская колонизация. Там охотничьи угодья, освоенные жителями того или иного населённого пункта, считались только их владениями. «Никто другой не имел права вести в них промысел. Эти угодья во многих случаях подразделялись на семейные наделы, где действовало то же правило. Нарушивший его считался вором и в первый раз отдавал, где половину, где всю добычу владельцу участка. При повторном нарушении виновного вдобавок секли розгами»[13].

При охоте в звероловных угодьях, являвшихся общественной собственностью, преимущественное право на производство охоты принадлежало артели или отдельному промысловику, которые первыми в охотничьем сезоне начали охоту в этом угодье. Если в промысловом угодье встречались две охотничьи артели, то преимущественное право оставалось за той из них, которая раньше сооружала шалаш для ночлега, или если он находился ближе к месту предстоящей охоты[14]. Такое же право существовало у русских охотников в Сибири5. В целях недопущения таких «накладок» охотничьи артели до начала охотничьего сезона обговаривали сроки и маршруты таким образом, чтобы соблюдались интересы всех охотничьих артелей или одиночных охотников-промысловиков.

При производстве охотничьего промысла в одном лесном массиве не разрешалось пересекать чужую лыжню, так как «коми охотники обычно охотились в круге из сделанной ими лыжни, сворачивая за добычей внутрь. Пересечь чужую лыжню во время охоты было равноценно вторжению на чужую охотничью территорию»1. По обычному праву карел, которые наибольшую часть дичи добывали на «путиках», эта охотничья территория считалась наследственной собственностью, а установка силков на

чужом «путике» также приравнивалась к посягательству на чужую собст- венность .

Рыболовецкое право сродни охотничьему. Оно включало в себя нормы, регулировавшие владение рыболовными угодьями и снастями, распределение добычи, а также меры наказания за нарушение общепринятых правил. Объём этого права меньше охотничьего, хотя рыболовство занимало ведущее место в обеспечении многих малых народов Севера пищей.

Рыболовные угодья делились на мелкие и крупные. В первом случае они разделялись на семейные наделы, где действовало то же правило. Нарушивший его считался вором и в первый раз отдавал половину или всю добычу владельцу участка. При повторном нарушении виновного вдобавок секли розгами. Однако любой путник мог добывать в чужих землях зверя, рыбу или птицу для собственного пропитания. Жители одного селения по договорённости с жителями другого в случае необходимости могли пользоваться их угодьями.

Мелкие рыболовные угодья располагались на небольших речках и озёрах, где водилась малоценная рыба. Лов рыбы на таких водоёмах был свободным, всякий мог добывать её там, где хотел. Однако, как правило, у каждой семьи имелись свои постоянные, привычные места. Обычно действовало правило: «Где остановился, там и добывай». Если же кто-то расчищал рыболовное место или ставил постоянно ловушки на одном и том же месте (запор, котец), то получал право на владение ими, которое могло передаваться по наследству1.

Крупные рыболовные угодья больших рек принадлежали находившимся вблизи селениям, иначе говоря, находились в общинном владении. [15] [16] [17]

Ввиду того, что население было малочисленным, а селения располагались далеко друг от друга, споров из-за владения песками не наблюдалось, хотя и существовал запрет на пользование ими для лиц, не входивших в данную общину. Пески в одних случаях использовались коллективно, сообща всей общиной-юртой, в других - семьями. В последнем случае либо невод забрасывался поочерёдно, либо пески делились на участки - тони.

У коми-рыбаков право личной собственности на водные угодья рек было крайне редко. Имелись лишь отдельные факты обладания небольшими старичными озёрами. Как отмечает Н.Д. Конаков, «в качестве правового принципа здесь выступает труд, затраченный на расчистку озера, установление рыболовных заграждений с рыболовушками, предохранение рыбы от замора»2.

На реке Визинге «во временное индивидуальное пользование поступали участки реки вблизи семейных сенокосных угодий, если там сооружались «пуштшуп» - рыболовные запруды для лова рыбы «мордой»3. Обычай устанавливал порядок, при котором рыба, дичь или зверь, попавшие в ловушки или оставленные при промысле в угодьях общего пользования с клеймом («пасом») промысловика, считались неприкосновенными для других охотников и прохожих. Уличенный в хищении из чужих ловушек, амбаров наказывался битьём или изгонялся на несколько лет из угодий, в которых мог раньше заниматься промысловой деятельностью.

В данном случае просматривается не только право коллективного пользования промысловой территорией, но и уважение к результатам труда других лиц, своего рода социальная защищённость. Считалось большим правонарушением убить белку, на которую лает в лесу собака другого охотника; убить зверя, раненного другим охотником1. Если зверь был подстрелен охотниками одной артели, но добыт другой, то возвращался, бесспорно, первой артели независимо от того, насколько лёгкой была первая рана2.

Вместе с тем у каждого народа Севера и Сибири были выработаны свои права охотников на добычу. Имелся тщательно разработанный институт охотничьего права. Так, у сибирских народов от реки Оби до Охотского побережья действовал обычай, согласно которому раненый зверь доставался тому, кто его ранил, и легко раненный - тому, кто его добивал. Этот же обычай действовал и у морских зверобоев: морж доставался тому, кто его тяжело ранил, если же он ускользал, то тому, кто его добивал, если [18] [19] [20]

же стреляло несколько человек, то зверь доставался тому, кто нанёс смертельный удар[21].

Охотничьему населению Якутии было известно также, какая жестокая борьба за существование происходила в природе. Отсюда правило: подранил животное - должен добить, ибо подраненное животное идёт на верную гибель, пропадёт без пользы и для людей, и для природы. К тому же, если это животное хищник, то это опасно и для людей. Поэтому одним из фауносберегающих обычаев охотников Якутии являлось стремление промышлять «без брака», применять оружие только в случаях верной добычи. В переводе на язык современной экологии это было своеобразным стремлением к безотходному и малоотходному производству. Так, у аборигенных народов Сибири на десять выстрелов из винтовки допускался один промах. По словам очевидцев, тунгусы из винтовок стреляют «неимоверно метко: пуля ... никогда ... не пропадет даром».

Известны слова К. Маркса о том, что всякая экономия сводится в конечном итоге к экономии времени. Однако в случае с подраненным животным усилия охотников не сводятся ни к экономии средств, ни к экономии времени. И средства, и время будут расходоваться до тех пор, пока охотник не добьёт животное, даже если потребуются многодневные усилия, десятки выстрелов.

Малоотходное и безотходное производство - это непременное требование народной экологии. Вырубит якут-крестьянин дерево - использует всё: кору аккуратно сдерёт - она пригодится в качестве покрытия чего- либо, аккуратно сложит сучья, ветви - они пойдут на топливо. Забьёт скот - ничего не выбросит: ни крови, ни потрохов, даже рога, копыта и хвост находят применение.

Отсюда и стремление к усовершенствованию самоловных орудий промысла - к повышению «их уловистости». В частности, применение так называемого хандаа - коромысла, которое поднимает попавшего в петлю зайца вверх, в воздух - объясняется не только тем, что таким образом добыча предохранялась от хищных зверей и птиц, но и тем, что в этом случае зверь, потеряв опору, не мог уйти из западни. В зоне тундры, усовершенствуя песцовую ловушку, охотники избрали её коробовую разновидность, которая в отличие от ломовой и завозной надёжно прикрывала добычу и тем самым предохраняла её от потравы.

Число самоловных орудий у народов Якутии достигало многих сотен тысяч. Так, по сведениям начала 1820-х гг. у русских жителей низовьев Колымы было более 7 500 песцовых пастей. По данным середины XIX в., жители Жиганского улуса имели 9 520 пастей. Переписью 1917 г. у охотников трех южных округов Якутской области было зарегистрировано 184

956 ловушек. В северных округах Якутии по переписи 1926 г. было 235 130 ловушек, из которых 212 942 принадлежали якутам1.

Устройство пастей (песцовых), которыми пользовались охотники Колымы, приводило в восторг Ф.П. Врангеля и Ф.Ф. Матюшкина. Последний, отметив «глубокомысленность» изобретений, пришел к выводу, что «...те, которые думают, что народы-звероловы принадлежат к самому необразованному классу людей, кажется мне, очень ошибаются...»1. Следует, однако, отметить, что при той организации промысла, которая существовала в дореволюционной Якутии, во время промысла пропадало огромное количество мехов по причине потравы попавших в ловушки зверей другими зверями. Особенно на севере, в песцовых местах, где частые эпизоотии, плохой улов рыбы, другие стихийные бедствия лишали охотничье население транспорта (оленьего и собачьего). Тем самым охотники часто лишались возможности регулярно осматривать ловушки.

По сведениям, собранным М. Константиновым, бывало, когда из 70 попавших в пасти песцов вынималось только 11 целых. Он же приводит сообщения контор пушников, согласно которым в 1915 г. было уничтожено около 75% попавших в пасти песцов. Конечно, это - крайние случаи. По более выверенным сведениям переписи 1926 г., гибель от потравы достигала 20 - 30%[22] [23].

Ввиду таких огромных и наблюдавшихся не только в Якутии потерь при охоте самоловными орудиями охотоведы России конца XIX - начала XX вв. относили «разного рода автоматические приборы для ловли зверей и птиц, каковы: силки, петли, пасти, слопцы, капканы, черканы, ямы...» к губительным приёмам охоты[24]. При этом одним из основных путей сокращения этих потерь считали усовершенствование охотничьих ружей: «Когда в руках у населения будет хорошее, вполне отвечающее своему назначению оружие, тогда возможно будет строго следить, чтобы не употреблялись всякие капканы, петли, силки и т.п. орудия истребления дичи»[25].

Охотничье огнестрельное оружие, как более совершенное и более производительное, в руках сознательного охотника действительно становилось орудием бережного отношения к животным, о чём выше мы говорили на примере стремления охотников Якутии применять оружие только в случаях верной добычи. Кроме того, охотник с ружьём мог выбирать добычу, не трогая самку, молодняка, зверя с детёнышем и т.д.

У народов Севера существовал строжайший запрет брать из чужой ловушки зверя или рыбу. В случае нарушения его виновный подлежал суду как за кражу. У ямальских ненцев - в двух - или даже трёхкратном размере. Двойное возмещение ущерба за вынутого из чужой ловушки песца или другого зверя полагалось и у мезенских ненцев1. Тем самым обеспечивалось право охотника на добытых с помощью ловушек зверей, птиц и рыбу. Но в этом правиле имелись исключения. Так, если кто находил добытого таким образом зверя раньше хозяина, то мог в случае необходимости взять себе до половины его, известив затем об этом хозяина и возместив ущерб. Остальное он должен был прибрать так, чтобы оно не досталось хищным зверям.

По данным Н.Д. Конакова, «на Вычегде и Печоре существовала такая мера наказания, как распятие виновника: ему привязывали руки к концам палки, пропущенной через рукава сукмана, и в таком виде отпускали домой. Добраться до жилья с распростёртыми в стороны руками, с большим трудом пробираясь между деревьями, было сложной задачей, особенно зимой[26] [27]. Над злостными похитителями чужой добычи устраивалась расправа, называемая «саро пуктом» (воцарение). Виновников в похищении чужой добычи сжигали живьём в собственных избушках или прищемляли связанного и раздетого догола вора-охотника за волосы в расщепе стоящего дерева и так оставляли[28].

У многих народов Севера прослеживался обычай, обязывавший охотника делиться первой добычей с другими; нарушение его влекло за собой утрату охотничьего счастья (везения, удачи) и осуждалось общественным мнением. По мнению ряда учёных, «ещё недавно существовал обычай наделения частью добычи при возвращении с охоты и рыбного лова престарелых соседей, а также каждого, кто оказывал хоть какую-то помощь промысловику, встретив его при выходе на берег: помог при выгрузке лодки или донёс до дому часть добычи, снасть или другую вещь»[28]. При коллективной охоте на медведя право на долю в добыче имел каждый, случайно оказавшийся на месте охоты до того момента, как с медведя не была полностью снята шкура, хотя он и не принимал участия в убийстве зверя1.

Такой же обычай существовал в с. Палевицы, когда после запора курьи при дележе добычи (рыбы) давался равный пай вместе с участниками лова любому человеку, хотя бы случайно оказавшемуся на месте лова[27]. При совместном лове рыбы всей деревней в ближних озёрах улов делили не по числу участников лова рыбы, а по числу всех жителей данной деревни[31]. Такие обычаи характерны и для народов Сибири. Так, по эвенкийскому обычаю убитый охотником зверь вместе со шкурой передавался в распоряжение жителей стойбища[32] [33].

Аналогичный обычай существовал у тувинцев, тофаларов и некоторых других тюркоязычных народов, согласно которому любой встречный мог крикнуть охотнику на промысле или по пути домой «Ужа!» и получить часть добычи. Право на мясо, жир и шкуру кита имело не только всё население посёлка, но и жители других мест, если они оказывались поблизости. В дележе мяса и жира белого медведя, тюленя принимали участие все, кто хотел. Охотничья добыча делилась между всеми при голоде или недостатке продовольствия .

Другой комплекс норм связан с нанесением ущерба во время охоты как умышленно, так и неумышленно. У ненцев Мезенского уезда, если кто-либо, вытаскивая щенят из чужих лисьих или песцовых нор, ломал норы и тем самым причинял убыток, обязан был возместить ущерб по взаимному согласию. Существовала норма, запрещавшая индивидуальную охоту на общем промысловом месте. Если кто-нибудь прибывал на него раньше других, охотясь, распугивал зверей и лишал тем самым промысла остальных охотников, то добыча делилась на всех, потерпевших убытки.

В отличие от степных народов у народов Севера не применялись на охоте облавы и реже, за исключением морской охоты, встречались артели. Если же они создавались, то действовало правило «добычу и убытки делить поровну». Если у мезенских ненцев один не отдавал другому при совместном промысле половину добычи, то должен был вернуть неправильно удержанное. Если же кто при совместной охоте на море повреждал лодку или что-нибудь другое и тем самым останавливал промысел, то был обязан возместить убыток настолько, насколько другие охотники добудут1.

  • [1] См. подробнее по: Молчанов Б.А. Закон и обычай в охране природы Северной России. Архангельск. 2001. С. 65.
  • [2] Молчанов Б.А. Закон и обычай в охране природы Северной России. Архангельск. 2001. С.67.
  • [3] 2 2 Журнал министерства народного просвещения. 1851. Май. Отд. 7. С. 68.
  • [4] Ефименко А.Я. Юридические обычаи лопарей, карелов и самоедов Архангельской губернии//Записки РГО по отделении. Этнографии. Т. 8. Сборник народных юридических обычаев.СПб. 1878. С. 160.
  • [5] Ефименко А.Я. Юридические обычаи ... С. 115, 31.
  • [6] Конаков Н.Д. Коми охотники и рыболовы во второй половине Х1Х-начале XX в. М., 1983.С. 167.
  • [7] Смирнов И.Н. Пермяки: Историко-этнографический очерк //ИОАЭИ. 1891. Т. 9. Вып. 2. С.222.
  • [8] Кулемзин В.М., Лукина Н.В. Васюганско-ваховские ханты в конце XIX-начале XX века.Томск. 1977. С. 188-189.
  • [9] Бикбулатов Н.В. Минорат: Проблема происхождения и исторического места в системе социальных институтов //Этнография Башкирии. Уфа. 1976. С. 14-15.
  • [10] Нифанин Я.И. Гавриловские бывальщины. С. Верхняя Тойма, Архангельской области. 2007.С. 16-17 //Под. ред. А.В. Русанова.
  • [11] Восточное обозрение. 1883. 28 апреля (17). 1 Конаков Н.Д Коми охотники и рыболовы во второй половине Х1Х-начале XX в. М., 1983.С. 170. 2 Тобольские губернские ведомости. 1860. № 10.
  • [12] Восточное обозрение. 1883. 28 апреля (17). 1 Конаков Н.Д Коми охотники и рыболовы во второй половине Х1Х-начале XX в. М., 1983.С. 170. 2 Тобольские губернские ведомости. 1860. № 10.
  • [13] Михайлов Т.И. Промыслы зырян Усть-Сысольского и Яренского уездов Вологодской губернии. ЖМВД.. 1851. Кн. 4. Ч. 33-3. С. 81.
  • [14] Черкасов А.А. Записки охотника-натуралиста. М. 1962. С. 460.
  • [15] 5 Налимов В.П. К этнологии коми. КМ. 1924. № 3. С. 46.
  • [16] Оленев Н.В. Карельский край и его будущее в связи с постройкой мурманской железнойдороги. Гельсингсфорс. 1917. С. 104.
  • [17] Карлов В.В. Эвенки в XVII-начале XX века. Хозйство и социальная структура. М. 1982. С.30; Петри Б.Э. Охотничьи угодья и расселение к арагас. Сборник трудов Иркутского института. Иркутск. 1927. С. 357. 1 Зибарев В.А. Юстиция у малых народов Севера (XVII-XIX вв. Томск. 1990. С. 178.
  • [18] 2 Конаков Н.Д. Полевые записки автора 1978. С. 171. 3 Аврамов В. Жители Яренского уезда и их хозяйственный быт. ВГВ. 1859. № 31. С. 273.
  • [19] Михайлов М.И. Физические и нравственные свойства зырян. ВГВ. 1853. № 18. С. 152.
  • [20] Зибарев В.А. Юстиция у малых народов Севера (XVII-XIX вв. Томск. 1990. С. 173-174.
  • [21] Архангельские губернские ведомости. 1849. № 13. С. 96.
  • [22] Терлецкий П.Е. Пушной и охотничий промысел//Советский Север. 1931. № 7-8. С. 22. 1 Врангель Ф.П. Путешествие по северным берегам Сибири и Ледовитому морю. М. 1948. С.393.
  • [23] Захаренко Н. Пушное хозяйство Якутии. С. 19
  • [24] Силантьев А.А. Обзор промысловых охот в России. СПб. 1898. С. 18.
  • [25] Керцелли С. О типе ружья или более пригодного для северного промышленника //ИзвестияАрхангельского общества изучения Русского Севера. Архангельск. 1911. № 11. С. 777.
  • [26] Сидоров А.С. Знахарство, колдовство и порча у народов коми. Л. 1928. С. 182-183.
  • [27] Конаков Н.Д. Коми охотники и рыболовы во второй половине XIX-начале XX века. М.1983. С. 173.
  • [28] Сидоров А.С. Следы тотемических представлений в мировоззрении зырян. НКФАН, ф.1,on. 13, д. 14, л.5. 1 Русанов В.А. Статьи, лекции, письма. М.:Л., 1945. С. 348. 2 Анисимов А.Ф. О социально-экономических отношениях в охотхозяйстве эвенков. Сов.Север. 1936. С. 5.
  • [29] Сидоров А.С. Следы тотемических представлений в мировоззрении зырян. НКФАН, ф.1,on. 13, д. 14, л.5. 1 Русанов В.А. Статьи, лекции, письма. М.:Л., 1945. С. 348. 2 Анисимов А.Ф. О социально-экономических отношениях в охотхозяйстве эвенков. Сов.Север. 1936. С. 5.
  • [30] Конаков Н.Д. Коми охотники и рыболовы во второй половине XIX-начале XX века. М.1983. С. 173.
  • [31] Грумм Гржимайло Г.Е. Западная Монголия и урянхайский край. Л., 1926, т.З, с.63.
  • [32] Гапанович И.И. Камчатка: население,Ю хозяйство. Владивосток. 1926. С. 20.
  • [33] Архангельские губернские ведомости. 1849. N 13. С. 96. 1 Вдовин И.С. Очерки истории и этнографии чукчей М.:Л., 1965. С. 202.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >