Позитивное право и обычноправовые традиции в регулировании взаимодействия человека и среды егообитания

Соотношение права и обычаев народов Северной России в охране и рациональном использовании животного мира

Проблема взаимодействия природы и общества существовала всегда. Она появилась вместе с самим человеком, т. е. со времени возникновения труда как процесса, совершающегося между человеком и природой. Уже в период первобытнообщинного строя возник определённый «кодекс поведения» человека по отношению к природе. Такой кодекс существовал во всех культурах, у всех народов, поскольку появилась необходимость общественного (или правового) регулирования охраны окружающей природной среды, в том числе незаконной охоты и рационального использования природных ресурсов в целом[1] [2].

Первоначально идеи охраны природы находили законодательное закрепление через охрану частной собственности. Так, древневавилонский Судебник содержал нормы, закреплявшие обязанность возместить погубленный урожай, если нерадивый человек не укрепил плотину и затопил поле соседа. За порубку фруктового дерева уплачивался высокий штраф2. Законы XII таблиц (V в. до н.э.) в Древнем Риме защищали собственность частных владельцев. Римское право вводило идею обращения в собственность «бесхозных» природных ресурсов, животных, птиц, рыб.

На Востоке, в Древней Индии правовые акты охраны в области окружающей среды и рационального использования природных ресурсов основывались на экономических предпосылках, в частности на идее единства человека и природы. Законы Ману (II век до н. э. - II век н. э.) предупреждали, что разрушение окружающей среды, природы убивает вместе с ней и человека как физически, так и нравственно.

Представление о природоохранительных идеях в законодательствах античных государств даёт трактат Платона «Законы»1. Земля рассматривалась как государственная собственность и должна была распределяться с учётом качества почвы. Забота граждан о земле должна быть больше, чем любовь детей к матери. Поощрялась охота, но запрещалась охота ночью, с помощью силков, тенет, добыча рыбы с применением ядов - «соков, мутящих воду» и т. д. Салическая правда (IV век н. э.) считала преступлением кражу из леса чужих дров. Русская Правда закрепила принцип: «Имущество князя охраняется и в лесу». Феодальной собственностью были и бобровые угодья, охота на бобров - княжеской и боярской монополией2.

Тысячелетняя практика отношения людей к природе оставила богатое наследие. Правовое регулирование обеспечивало естественные потребности людей в питьевой воде и плодородных землях, разумное изъятие животных из природной среды, ведение хозяйства в конкретных условиях. Затем оно развивалось через охрану природных объектов как объектов частной собственности, составлявших экономическую основу общественных формаций. По мерс роста культуры общества и осознания необходимости охраны мест проживания (среды обитания) оно осуществлялось в общих интересах поддержания чистоты, порядка, борьбы с незаконной охотой, эпидемиями и т.д.

Взаимоотношения человека и природы, механизмы его адаптации к окружающей среде и изменение ее для обеспечения материальных и духовных потребностей человека регулировались нормами не только позитивного, но и обычного права. Однако систематическое научное изучение [3] [4] [5]

и обобщение юридических обычаев народов, населявших Российскую империю, началось, только в XIX в. Хотя большая часть населения страны издавна применяла в своём быту обычаи, в том числе юридические, это игнорировалось официальными кругами, которые как бы не замечали их и не признавали источником права.

Однако жёсткость в понимании источников права постепенно сменялась более терпимым отношением к обычаю. Начало новым представлениям было положено Екатериной II, которая писала в одном из «Наказов»: «Законы суть особенные и точные установления законоположника, а нравы и обычаи суть установления всего вообще народа». «Итак, когда надобно сделать перемену в народе великую к великому оного добру, надлежит законами то исправлять, что учреждено законами, и то переменять обычаями, что обычаями введено. Весьма худая та политика, которая переделывает то законами, что надлежит переменять обычаями»1.

В ранние периоды существования государственности на Руси обычай являлся преобладающим источником права, а затем и законодательства. С XVIII в. единственным официальным источником права был объявлен закон. Это не могло не наложить существенный отпечаток на положение дел в правоведении. Если и появлялись труды по истории и теории права, то посвящались они исключительно законодательству. Изучение обычая стало уделом историков. Сразу оговоримся: то, что сказано выше об официальном отношении к обычному праву, в целом правильно, если считать, что обычай в Российской империи был распространён преимущественно среди крестьян, число которых в Русском государстве превышало 90% населения.

В существовавших законах Екатерина «находила недостатки и думала, что эти законы не соответствуют вообще современному состоянию народа»[6] [7]. Поэтому в задуманной ею реформе законодательства и управления предполагалось опереться «на земских представителей, нуждам которых должны были удовлетворить новые законы», обычно-правовые нормы.

Таким образом, начало процесса развития обычного права было «предписано сверху»[8]. Материалы по обычному праву стали активно собираться по инициативе правительства в начале 40-х гг. XIX века. Начиная с 1847 г. палаты Государственных имуществ, используя специально составленные министерством программы, стали собирать сведения о порядке наследования и разделов у государственных крестьян. В течение 1848 - 1849 гг. удалось собрать сведения по 44 губерниям1.

По инициативе Географического общества было организовано несколько этнографостатистических экспедиций. В них активно участвовали П.П. Семенов-Тян-Шанский, П.П. Чубинский, собравший и обобщивший материалы по гражданскому праву, а А.Ф. Кистяковский - по уголовному. Аналогичная работа проводилась Юридическим обществом при Московском университете. Был собран богатый материал по обычному праву лопарей, зырян и других народов. Сведения о соответствующих разработках и их научном осмыслении отражены в подробнейшей библиографии Е.Якушкина".

В связи с созданием правовой системы, наиболее адекватно отвечавшей потребностям государства, общества, социальных и этнических групп, принятием норм, «чувствительных к реалиям бытия этносов, что без учёта традиций и обычаев едва ли возможно»[9] [10], в науке возникли дискуссии о роли и месте обычного права, целесообразности его изучения в университетских курсах правоведения.

Обычное право определялось в это время как «бытовая форма права», которая «не зависит от закона в силу общего убеждения в ее необходимости и обязательности»[11]. Считалось, что «обычное право, выработанное народом под влиянием тех или других жизненных бытовых условий, заключает в себе общепризнанные юридические воззрения народа и осуществляется фактически путем единообразного соблюдения в течение более или менее продолжительного времени»1.

П. Лякуб определял обычай как источник права, который «вытекает только из воли отдельных лиц, принимающих что-либо за право для себя, в тех видах, что это может сделать правом и для других». Известный цивилист С. Пахман относил народный обычай к источникам права наряду с законодательством и судебной практикой. Он считал, что «обычаи не могут быть чужды научного исследования, т.к. наука не создаёт явления, а изучает их»2. Сравнивая обычаи с гражданскими законами Российской империи (Т. X СЗ), И. Оршанский отмечал, что «русское обычное право ... представляет довольно стройное целое, выведенное из немногих основных начал, и вполне удовлетворяющее понятиям и потребностям создавшего его народа»3.

Говоря о роли обычного права в традиционной теории, Б. Кистяков- ский относил обычное право к праву, “осуществляющемуся в жизни”, проводя различия между ним и писаным, “неподвижным” и изменяющимся лишь спорадически, по приведении в движение “сложного механизма законодательной машины”. «Открытие» обычного права породило многочисленные споры, продолжавшиеся вплоть до начала XX в. Эти споры имели как теоретический характер, когда они касались сущности обычного права и возможности его изучения на разных этапах сложения писаного права, так и практическую направленность - о применимости обычноправовых норм в судебной и административной практике пореформенной России4.

Русский правовед первой половины XIX в. Ф. Морошкин рассматривал право как «безусловную принадлежность народа», «дело его совести». Он считал, что «право живет в народных обычаях». По его мнению, «законодатели начали двигать народными убеждениями», и «открылся в истории законодательства период переселения обычая в положительное законодательство, период прехождения права в закон». Он высказал мысль о том, что далеко не каждая обычно-правовая норма законодательно кодифицировалась. Морошкин полагал, что законодательство было просто не в состоянии исчерпать «неиссякаемый источник» обычного права1.

Некоторые правоведы прослеживали значение обычая в развитии судебного процесса. Так, Ф.М. Дмитриев полагал, что до XV в. в России развитие права, в частности судебного процесса, определялось почти исключительно влиянием обычая[12] [13] [14] [15]. Много позднее к этой же мысли пришел В.О. Ключевский после ознакомления с Судебником 1589 г. «Обычное право различными путями, между прочим, посредством отдельных судебных решений, нередко с доклада государю становившихся обязательными прецедентами, проникало в практику московских судов, постепенно накопляя запас юридических норм, образовавших судебный обычай»3, - писал он.

Наиболее широко проблема обычного права была поставлена в 1840 - 1860-х гг. К.Д. Кавелиным. Бытование его норм он связывал с особенностями общественного и семейного строя народа. Он пытался связать историю права с процессом развития государства (конечно, в своём понимании) и объяснить оосбенности правовых норм на разных этапах истории разнообразными причинами политического, семейного и бытового характера. По его мнению, вплоть до XVII в. в жизни народа господствовал патриархально - родовой быт, основывавшийся на обычае.

После возникновения Московского государства при Иване IV необходимость создать крепкое и прочное государство шла впереди, торопила события и «рано обнаружила несостоятельность кровных начал в политической жизни. Но в гражданской сфере они не подвергались такой строгой критике и могли жить спокойно, не тревожась ничем; они и жили, как будто рассчитывая на бесконечное существование»1.

В Соборном Уложении 1649 г. обычно-правовые установления ещё преобладали, но в дальнейшем «древняя русская жизнь исчерпала себя вполне»[16] [17]; не только в политической и административной сфере, но и в гражданском быту «юридические отношения начали брать верх над кровными, родственными»: гражданские отношения (имущественные и личные), ранее вытекавшие из свято соблюдаемого обычая, стали определяться государством, которое в лице Петра I брало на себя разрешение давно назревших вопросов народной жизни. «Быт народных масс мало-помалу заслоняется высшими слоями общества; законодательство относится преимущественно к последним, а первые продолжают жить стародавними обычаями»[18] [19].

Мысль К.Д. Кавелина о социальном характере законодательства и его своеобразии по сравнению со старыми правовыми нормами, сохранившимися на основе обычая среди народных масс, об обусловленности таких норм общественными и семейными условиями была, безусловно, плодотворна для разработки истории права; о необходимости изучать обычаи, прежде всего, на основе истории конкретного народа, а не объяснять их результатом заимствования .

Д.Я. Самоквасов писал: «Каждому, кто сколько-нибудь знаком с сельским бытом русского народа, хорошо известно, что крестьянин в большинстве его семейных и общественных отношений не знает постановлений нашего законодательства, а определяет свои отношения в семье и общине понятиями о праве, может быть, регулировавшими семейные и общественные отношения русского народа за тысячу лет назад»[20].

Первостепенное значение обычного права в истории русского права последовательно доказывал Н.П. Загоскин: «Отношения юридической жизни всякого народа... далеко не исчерпываются, да и не могут быть исчерпаны писаным правом; наряду с последним в жизни всякого народа действуют также нормы права неписаного права, не закрепленного письменностью неизменно живущего в народной памяти. Совокупность подобных норм неписаного права, действующего в среде известного народа, составляет обычное право». Наряду с памятниками законодательства Н.П. Загоскин рассматривал обычное право как источник, определявший «значительную массу отношений и институтов не только частного гражданского права, но даже весьма обширный круг отношений и институтов, относящихся к различным сферам прав государственного, административного, уголовного и судебного процессов»1.

Русскую Правду Загоскин считал кратким сборником записанных норм обычного права, а во всём дальнейшем законодательстве, воплотившемся в псковской и новгородской Судных грамотах и Судебниках 1497 и 1550 гг., видел строго национальное развитие русского права, постоянно кодифицировавшего положения права обычного. По его убеждению, на протяжении «московского периода» русской истории (1462 - 1703 гг.) действовавшие нормы «из старинного обычного права» были основным источником для правительства в его законодательной деятельности вплоть до Соборного Уложения 1649 г. и Новоуказных статей 1670-х гг.; этот источник развивался и дополнялся «самой жизнью», причём государство, воплощавшее неписаное обычное право в форму закона, регламентировало гражданские нормы в тех редких случаях, когда затрагивались его интересы, в частности, в сфере прав наследственных, вотчинных и поместных, опеки и состояний»[21] [22] [23].

Весьма своеобразно и, быть может, ещё более расширительно, чем кто-либо из дореволюционных историков права, толковал обычай В.И. Сергеевич. Он признавал обычай исходным источником правовых норм, трактуя его возникновение и функционирование в сугубо идеалистическом, внеклассовом аспекте1. По его представлению, вплоть до установления самодержавия в России понятия «закон» и «обычай» представлялись синонимами, а потому именно на обычае был основан весь правопорядок общественных отношений. По этому поводу он писал: «Частные и государственные права подчинялись его (обычая) действию: права князей и народа, право наследования, мести, выкупа, право собственности и т.д. - всё было основано на обычае»[23].

Характерным для русской историко-юридической буржуазной школы был подход к трактовке обычая другого крупного историка-правоведа М.Ф. Владимирского-Буданова. Историю русского права он определял как науку, «излагающую прогрессивное развитие юридических норм в жизни русского народа», справедливо полагая, что только путём исторического изучения может быть уяснена взаимная связь норм государственного (государственное устройство, управление и законодательство) и частного права.

Под понятием «история права» он подразумевал изложение норм, не только установленных в законе, но и существовавших помимо закона (в обычном праве). Он признавал обычай одним из источников права и отдавал должное значимости сохранившихся и в XIX веке обычно-правовых норм. М.Ф. Владимирский-Буданов свидетельствовал: «Несравненно большая масса жителей России и теперь подчиняется не началам свода, а тем нормам, которые мы иногда отказываемся допустить в седой старине. Эти «древности права» суть весьма живая новость»[25].

Н.Л. Дювернуа, рассматривая соотношение значения обычая и установлений церкви и княжеской власти в процессе становления писаного права на Руси, исходил из мысли, что «в непрерывном движении почти никакое право не может оставаться долгое время неизменным». Он относил господство обычая к заре государственности, когда на общину опиралась охрана личности и собственности и в ней «должна была первоначально определяться и мера права, и способ его защиты для всякого ее члена». Эти обычно-правовые нормы, по его мнению, «определяли положения Русской Правды, но в дальнейшем её догмы развивались уже под влиянием не только обычая, но и церкви и княжеской власти». Н.Л.Дюернуа допускал и в этих условиях не только сохранение, но и развитие обычая4.

Интересная и бурная дискуссия, посвящённая обычному праву, велась на I съезде русских юристов в Москве (1875). В центре внимания был не только сам факт существования в России обычного права, но и проблема законодательного признания за юридическим обычаем силы действующей правовой нормы. Чтобы ответить на последний вопрос, исследователи должны были решить, соответствует ли обычное право по своему характеру современным условиям жизни различных этносов, не помешает ли оно им приобщаться к правовой жизни «культурных народов».

Народы Севера в этой связи оказались в сложной правовой ситуации. Их обычаи, получив санкцию государства, трансформировались в нормы обычного права. Такая трансформация явилась следствием включения по- лупервобытных, в сущности, народов в классовое общество, и нельзя сказать, что это было формальным актом, не отразившимся на их юридическом быте.

Эти народы Севера стали объектом действия двух находившихся в конфликте систем права - государственного и обычного. В подобных случаях падал престиж последнего, сокращалась область его применения. Его отдельные нормы подвергались деформации и модернизации; они обновлялись за счёт рецепции правовых норм, необходимых для регулирования новых отношений, возникавших в результате внешних контактов. В конечном счёте, обычное право, хотя и распространялось на большинство населения, оказывалось сведённым до уровня частного, исключительного права.

Правотворчество народов Севера в XVII - XIX вв. испытывало влияние государственного права России, правосознания русского народа. Сохранение традиционного суда и юридических обычаев народов Севера объяснялось невозможностью применения к ним государственных законов, стремлением правительства уберечь их как плательщиков ясака от разорения, связанного с разбором дел в общем судебном порядке. Да и практически трудно или же совсем невозможно было ввести у этих народов государственный суд, учитывая их образ жизни и проживание в отдаленных от административных центров местах.

Применение двух правовых систем требовало разграничения сфер их действия. Начиная с 20-х гг. XVIII в. были предприняты попытки разделить сферы действия закона и обычая. Однако такое разграничение не имело чёткости, проводилось непоследовательно и постоянно нарушалось чиновниками, вмешивавшимися в юридические конфликты народов Севера.

В отличие от обычно-правовых институтов других народов, доправо- вая культура народов Севера - это культура народов, ведших промысловоохотничье, рыболовное и оленеводческое, т.е. преимущественно присваивающее, а не производящее хозяйство, что существенно смещало акцент значимости собственности на землю. Наличие многих самостоятельных юридических систем отнюдь не означало, что они не составляли единого комплекса. Сходство исторического развития этих народов обусловило общность социально-экономических и всех других устоев традиционного уклада жизни. Вместе с тем в отдельных случаях наблюдалось воздействие юридических обычаев народов Севера на русское население, воспринимавшее не только приёмы рыбной ловли и способы охоты, но и правила их ведения.

Единого мнения по рассматриваемым актуальным вопросам на съезде русских юристов достигнуто не было. Интересна позиция полного неприятия обычного права, высказанная Л.И. Петражицким. Не отрицая в принципе очевидного факта существования обычного права среди различных этносов, определявшего юридический быт крестьян (да только ли их?), он категорически отрицал его значение как потенциального источника позитивного права, распространявшегося на все слои населения1.

С.И. Муромцев полагал, что «закон не должен идти против народного созерцания, ибо он бессилен изменить его»1.По мнению Р. Дареста, «едва ли нужно говорить об успехах, достигнутых за последние десятилетия наукой права при помощи сравнительно-исторического метода исследования. Вполне отрешившись от прежнего взгляда на положительное право ... современная наука, изучая законодательные памятники различных эпох и народов, имеет уже в своём распоряжении достаточное количество данных, чтобы приступить, так сказать, к созданию естественной истории юридических фактов или к выяснению свойств социального организма, человеческой природы и окружающей среды, под влияя-нием которых эти факты зарождались, видоизменялись и исчезали»[26] [27].

Новое движение в науке права ознаменовалось на Западе появлением обширной специальной литературы. Многие из выдающихся юристов занялись разработкой и приведением в порядок материала, добытого в результате кропотливых разысканий этнологов, филологов и археологов. Наконец, в некоторых научных центрах Европы открылись курсы истории древних законодательств. Менее всего это движение заметно у нас за исключением очень небольшого числа работ»[28].

На съезде Н.В.Калачёв прочел свой блестящий доклад «Об отношении обычного права к законодательству». При обсуждении вопроса о значении для практики обычного права он сделал предложение, которое сочувственно было принято собранием: ходатайствовать об учреждении правительственной комиссии, на которую бы возложено было собирание и систематизация материалов, относящихся к изучению обычного права народов, населяющих территорию Российской империи[29].

Предложение это было подкреплено тем соображением, что «только правительственное учреждение в состоянии ... повести успешно собирание и систематизацию материалов обычного права, что только такое учреждение может обнять это дело с общей точки зрения». Подтверждение этой мысли мы видим в двух важных изданиях: «Труды комиссии по преобразованию волостных судов», давшие обильнейший материал по обычному праву - изданный с разрешения совета варшавского университета проф. Д.Я.Самоквасовым и Сборник обычного права сибирских инородцев, представляющий «новое законодательство важного значения, какое имеет в этом деле деятельность правительственных органов»1.

В предисловии к сборнику Д.Я. Самоквасов высказал ряд соображений о том важном значении, какое должно иметь для науки изучение юридических обычаев инородцев: «Изумительные приобретения науки в нашем столетии в области естествознания объясняются тем, что естествоиспытатели... обратились к изучению простейших элементов природы»; «Ныне и учёные - юристы начинают сознавать, что юриспруденция может сделаться положительной наукой только при помощи метода, благодаря которому

туманная метафизика старого времени распалась на множество положи- - 2 тельных наук новейшего времени» .

«Ни один народ, за исключением, может быть, англичан, не поставлен так выгодно по отношению к возможности изучить юридический быт народов, стоящих на низших ступенях развития. Северные, восточные и южные окраины русского государства заселены инородцами, и при том самых разнообразных племён. Эти племена находятся в непосредственном соприкосновении с правительственными учреждениями и в торговых сношениях с русским населением. Поэтому существует возможность, как для должностных, так и для частных лиц необходимость для установления различных сношений, изучить их юридический быт. Русским юристам следует осознать то важно значимое, какое изучение его должно иметь для науки правоведения, даже и тогда, когда бы существовало убеждение, что это изучение не может принести непосредственной пользы ни администратору, ни судье, ни адвокату»1.

Изданный Д.Я.Самоквасовым сборник, безусловно, представляет большую важность как по материалу, в нём содержащемуся, так и по тому, что он может стать основой для новых исследователей. Собирание юридических обычаев и законов инородцев может доставить весьма ценные данные для сравнительного изучения древнейших русских юридических памятников и тем самым пролить свет на их тёмные места их и способствовать более точному «и более положительному их объяснению»[30] [31] [32].

Не менее важны материалы для библиографии обычного права Е. Якушкина. Это удачная первая попытка составить опись того, что было написано и издано по обычному праву. В предисловии автор даёт обзор вопросов обычного права: о браке и свадебных обрядах, о семейных отношениях, об общинном владении, об обязательственном праве и, в частности, об артелях, о суде, об уголовном праве, о наказаниях.

По мнению А.Ф. Кистяковского, «Запад обладает громадным материалом по обычному праву, который был собран и напечатан ещё тогда, когда обычаи имели силу вместо признанного закона. Мы, русские... не закрепили письмом и печатью обычаев, действовавших в стародавние времена. Современному исследователю обычного права русского народа приходится или отыскивать ископаемые обломки древнего юридического быта, или при помощи непосредственного наблюдения, записывания сохранить в памяти готовые исчезнуть черты этого быта»3.

Как отмечал в своем докладе Н.В. Калачёв, обычаи народной жизни ... не могут быть чужды нашему законодательству ... законодательство уже признало и утвердило силу таких обычаев как норм юридических отношений в делах торговцев, ...в Положениях о крестьянах применительно к отношениям в семейном быту, гражданском и общественном. Можно сказать, что и волостные суды отделены в особую группу судов, поскольку разбирают дела крестьян по обычаям, установившимся не в силу положений законодательных, а по всеобщему признанию их твёрдыми правилами разнообразных отношений и сделок в крестьянском быту с незапамятных времен, как пошло из старины, по словам наших древних памятников».

Н.В. Калачёв говорил о том, что российское законодательство признало юридическую силу обычаев только в волостных судах, не признавая возможным распространить их обязательность на отношения в других слоях общества, кроме крестьян.При этом он признал, что «обычаи, управляющие крестьянским бытом, были так мало известны или вовсе неизвестны, что нельзя было признать их юридическую силу. Вот почему и была постановлена ст. 130 Устава гражданского судопроизводства в такой редакции: «При постановлении решения мировой судья может по ссылке одной либо обеих сторон руководствоваться общеизвестными местными обычаями, но лишь в том случае, когда их применение дозволяется законом или в случаях положительно неразрешаемых законами»[33] [34].

Докладчик сообщил, что по рассматриваемому вопросу при министерстве юстиции учреждена комиссия, которая должна была на местах ознакомиться с деятельностью волостных судов и - по возможности - собрать решения этих судов. Комиссия по результатам работы издала 7 томов материалов для изучения нашего народного быта. Хотя материалы составлялись и собирались так, что нельзя пользоваться ими иначе как с самой осторожностью и критично.

Н.В. Калачёв с озабоченностью отмечал, что «прежде, чем правительство решится закрывать волостные суды, а с ними предавать забвению народные обычаи, необходимо как можно тщательнее вникнуть в самый быт наших крестьян и изучить обычаи, которыми они руководствуются». По его мнению, трудов комиссии, работающей под председательством сенатора Любощинского, для этой цели еще недостаточно. В качестве подтверждения своего мнения он сослался на брошюру одного из членов этой комиссии М.И. Зарудного под заглавием: «Законы и жизнь.Итоги исследования крестьянских судов».

Следует иметь в виду, что признанный законом 1861 г. крестьянский обычай выражается в возможности к каждому отдельному случаю применять не строгие и постоянные требования права, но видоизмененные требования жизни; что волостной суд может обусловливать свои решения не только буквальным смыслом закона, но и требованиями справедливости, нередко своеобразной по применению к крестьянскому быту; что решения волостного суда весьма часто объясняются не столько юридическими, сколько хозяйственными соображениями относительно исправности в платеже податей; условиями жизни громадной неграмотной массы; что договоры между крестьянами обусловливаются не писаными контрактами, а, например, битьём по рукам, обращением к богу и т.д1.

Все эти отношения обусловливаются исключительно обычаями, иногда совпадающими даже с началами римского права; трудность взыскания и определения обычая большей частью объясняется не столько неразвитостью крестьянской среды и непривычкою её к теоретическим рассуждениям, сколько недостаточной подготовкой, неопытностью, непривычкой говорить бесхитростным русским языком и бедностью средств самого исследователя[35] [36]. Создание сборника юридических обычаев было бы основой для составления Сельского судебного Устава. Такой устав, рассмотренный в законодательном порядке, мог бы быть применим ко всем однообразным отношениям не только между крестьянами, но и лицами иных сословий.

Таким образом, обычаи перешли бы в закон и при том в такой закон, который согласовывался бы вполне с народными потребностями и условиями жизни поселян, отношения коих разнообразятся местными требованиями, особенностями земли, воды и т.д.; возведение обычая в закон придаст им известность, принесёт практическую пользу, как испытанный уже регулятор взаимоотношений и сделок между лицами, живущими в среде, которою было издревле обусловлено их возникновение и развитие. Нельзя поэтому сомневаться, что такой способ восполнения законодательства следует признать самым надёжным для пригодности и твёрдости новых законов. Наконец, такого рода приём был много раз и с полным успехом испытан во всех законодательствах, начиная с римского права.

Итак, представляется необходимым доказать рядом фактов из крестьянского обычного права то положение, что это право типически отличается от права культурных пластов и именно представляет тот тип, какой может выработаться исключительно в среде трудящейся собственности трудом удовлетворяющей своим потребностям. Община также умела уважать исключительные права отдельных лиц, если в основу этих прав положен труд. Например, в местностях Малого (Лесного) Севера, где встречалось ещё подсечное хозяйство, отдельные лица очищали себе куски земли от леса и обрабатывали их. Эта земля не должна была поступать в общинный передел до тех пор, пока не окупит владельцу потраченный на неё труд, следовательно, до тех пор она находилась в частном пользовании.

Свой коренной взгляд на труд, как на основу собственности крестьянство распространяло и на продукты земли: отношение к продуктам, которые производились трудом человека, и к тем, которые давала земля без посредства человеческого труда, было разным. К первым крестьяне относились с уважением почти религиозным. Скошенное самовольно сено на лугу, хлеб на поле - явление исключительное, покрывающее виновника вечным позором. Даже крайняя необходимость не могла заставить крестьянина нарушить святое для него право собственности.

Существовали оригинальные обычаи, имевшие целью примирить факты настоятельной необходимости нарушить право собственности с крайним уважением, которое обнаруживало крестьянство по отношению к этому праву. Например, в Архангельской губернии существовал такой обычай: если путнику понадобился в дороге корм для лошади, он брал сено из первого попавшегося зарода, но непременно клал в зарод деньги соответственно стоимости сена.

Близкий к этому обычай встречался в Земле Войска Донского. В неурожайные годы, когда бедняки находились в безвыходном положении - купить хлеба не на что, занять не у кого, - они прибегали к самовольному «займу» у богатых. Из хлеба, который зажиточные держали необмолоченным в степи на току, вдруг исчезало несколько копён, взятых неизвестно кем; а на другой или третий год при урожае хлеб привозился опять, всегда 2-3 копнами больше, чем было взято и складывался на том же самом месте. Когда брали хлеб, иногда оставляли на месте запис ку, в которой говорилось, что заставила взять хлеб крайняя нужда и что он (хлеб) будет непременно возвращён при урожае[37].

На нашем Севере, где земледельческий труд заменялся нередко промысловым (по выражению архангельских поморов, «морс - наше поле»), то же самое религиозное уважение переносилось на продукты труда промыслового. Часто богатую добычу бросали где-нибудь в лесу, в промысловой избушке или на морском берегу, и если она носила на себе знак собственности, т.е. метку, по которой видно, что она не валяется случайно, а положена промышленником, то она в этих пустынях на сотни вёрст от жилья человеческого ещё более безопасна от вора, чем за 10 замками: пусть добыча сгниёт, если промышленник почему-либо за ней не вернулся, её не тронут. В случае крайней нужды путник также мог взять из промысловой избушки, например, пару рябчиков на приготовление пищи, но непременно клал тут же деньги за взятое.

То же уважение переносилось и на орудия труда: унесённая течением и перехваченная сеть, оставленная лодка и т.п. - все это так же неприкосновенно, как и добыча: нигде нет более идеального развития уважения к трудовой собственности, чем на нашем глухом Севере, где законы и власти в большей части случаев совсем не имеют возможности преследовать правонарушения.

Основательные труды профессора В. Богишича по обычному праву западных, особенно юго-западных славян дали возможность утверждать о тождественности основ юридических воззрений западных и восточных славян: разница может быть сведена на второстепенные различия в исторических и бытовых условиях и на влияние немецкого элемента, который оказался «для славянской самобытности гибельнее турецкого владычества. И по отношению к трудовому взгляду на землю и её продукты находим также родственное сходство»1.

Интересен в этой связи эпизод по поводу поездки профессроа В. Богишича в одно из Хорватских поселений в Нижнюю Австрию в 1869 г. (эти поселения появились среди немецких в XVI - XVII вв., но сохранили свою славянскую народность). Многие нравственно-юридические воззрения имеют славянское происхождение. Во всём селении (Пандорф) только у священника был небольшой сад. «Провожая нас, - отмечал В.Богишич, - священник заметил, что он никогда не пользуется его плодами, потому что его прихожане - в других случаях весьма добрые и благочестивые люди - крадут все фрукты, какие только поспеют.

Когда увещевания и проклинания в церкви не принесли никакой пользы, священник позвал к себе подозреваемых, и они сознались в краже, но не раскаялись. Пояснили при этом: Тебе, батюшка, плоды этих дерев не стоили никакого труда, как стоит производить пшеницу, ячмень, кукурузу; а эти плоды Бог дал всем без твоего и чьего бы то ни было труда. Священник стал им толковать о безумии их понятий о краже, но они остались при своём мнении»[38] [39].Сходное встречается в сочинениях К.Аксакова относительно сербов: «Воровство редко, воруются лишь лес и плоды; бог возрастил для всех и себе присваивать не грех»[40].

То, что приведённые факты не случайны и представляют «приложение коренного» общеславянского воззрения на землю и её продукты, доказывают труды В. Богишича. Согласно его исследованиям у юго-западных славян «присвоение необработанного участка земли приобретает право владения, если подряд незанятую землю, становится её владельцем. Равным образом, если кто обрабатывает заведомо чужую, имеющую владельца землю в течение 10 лет, тот тоже может, по мнению народа, присвоить её себе.

Вместе с тем, хотя и приобретается право владения на землю, оно не связано с правом собственности. На это указывает существование обычаев, имеющих вид сервитутов, хотя источник их происхождения совсем иной. Например, когда сжата нива или скошен луг, каждый сельчанин имел право выпустить свой скот на эту ниву или луг, пока владелец земли опять не начнёт её обрабатывать. Каждый имел также право пользоваться запущенным полем или лугом.

В практике российских волостных судов встречался интересный разряд случаев, в разрешении которых экономический принцип уважения к труду преобладал над юридическим принципом собственности. Это разряд спорных вопросов, когда кто-либо неосторожно или умышленно производил работу на чужой земле, например, засевал, сжинал, косил и т.п.

Считалось в сознании народа, что затраченный труд «во всяком случае» должен быть вознагражден. Форма вины, ошибка отражались на степени вознаграждения. Сам принцип не менялся. Крестьянский суд всегда преследовал не формальную, а индивидуальную, естественную справедливость. Поэтому упомянутый принцип толковался крайне разнообразно. Для примера приведём судебное решение. Два крестьянина захватили самоуправно у третьего полдесятины земли. По решению суда виновные должны были отдать обиженному весь урожай, однако он обязался возвратить им семена и уплатить за работу. Другой пример. Засеявший по ошибке чужое поле получал весь урожай, но обязан был выплатить собственнику арендные деньги по существовавшим ценам или вознаградить владельца за убытки. Иногда хозяину земли присуждалась лишь 'Л, 1/3 часть, иногда весь урожай, но зато он обязывался отработать такой же участок у того, кто вспахал его и т.д.

Таким образом, допускались различные комбинации, однако труд не- премен-но вознаграждался. Далее: ответчик по ошибке нарубил дров в лесу истца. При этом дрова признавались собственностью нарубившего, а хозяину леса уплачивалось вознаграждение, определённое судом, - значит, труд порубки признавался достаточным, чтобы дать порубщику право собственности на дрова, и т.д.[41]. Принцип уважения к труду проходил по всем отделам права, где он мог иметь применение по существу вопросов. В частности, в договорном праве он имел всегда перевес по сравнению, например, с действовавшим законодательством, интересам нанимаемого перед интересами нанимателя, интересам подряжаемого перед интересами подряжающего и т.д.

Вознаграждался не только совершенный труд, но и рабочее время: по чьей вине оно потрачено непроизводительно, тот обязан вознаградить за потраченное время как за труд, для него исполненный. По решениям волостных судов виновный удовлетворял обиженного и «за прогульные дни по случаю процесса», и «за рабочий день на разыскание украденного», «за лишний труд при перекосе травы, смятой скотом», и т.д.; даже жених требовал от невесты, которая нарушила заключённый свадебный договор, вознаграждения за рабочий день, потраченный на проезд к ней.

При приобретении имущества посредством находки также применялся во внимание труд. Так, в Сибири при находке домашних животных, домашних птиц, улетевших пчелиных роев всегда выяснялось: обнаружена ли находка случайно, следовательно, без всякого труда со стороны последнего, или же он предпринимал для её отыскания какой-нибудь труд, например, ездил куда-нибудь, отвлекался от домашних занятий и т.д.; в первом случае вознаграждение ограничивалось угощением, во-втором - уплачивалась сверх угощения ценность потраченного труда и издержки.

Понятно, в какое резкое разногласие попадали юридические представления народа о законе; разногласие, которое не могло не отражаться невыгодным образом на ослаблении у крестьян уважения к закону. Например, ловят крестьянина на лесной порубке и обзывают его вором. Того даже слёзы прошибают от такой обиды: Отродясь не был вором, а тут вот вором величают. Плачет он и вполне убежден, что его обидели напрасно.

Уголовная статистика показывает, что самовольные лесные порубки были весьма распространенным видом преступлений, однако, лишь ничтожная часть этого рода преступлений «попадала в сети закона». Надо заметить, что само лесное законодательство немало способствовало укоренению в народе подобных представлений, которые сказывались страшным злом лесоистребления.

По мнению С.В. Пахмана, «для изучения народно-обычного права исследователь пользуется обыкновенно или непосредственным наблюдением народной жизни и расспросами крестьян, или же материалами, содержащимися в решениях волостных судов, а также актами заключённых крестьянами договоров, записанных в книгах при волостных правлениях. Опыт же общих судебных мест в этом отношении оставался вовсе не использованным. Между тем не только мировые судебные места, которым закон прямо предоставил руководствоваться в судебной деятельности обычаями, но и окружные суды и судебные палаты нередко основывают свои решения на местных обычаях»[42].

Основной недостаток закона с точки зрения народного правосознания заключался в том, что западный человек назвал бы достоинством: абстрактность нормы, игнорирующая конкретную личность. Идеал права в представлении крестьян - не применение равного масштаба к разным людям в сходных обстоятельствах, а, напротив, решение каждого дела с учётом не только объективных обстоятельств, но и личностных характеристик сторон. При этом учёт личностного аспекта был весьма специфичен: речь шла о полезности данного члена сельского общества, а значит, о целесообразности для коллектива применять в отношении такого члена суровое наказание. Именно это обстоятельство однозначно подтверждало правомерность рассмотрения русской общины и её институтов как элемента традиционного общества. Даже в пореформенный период коллективный интерес, задача сохранения жизнеспособности микросоциума преобладали над индивидуальными интересами.

Результаты обзора гражданско-правовой практики сельских и волостных судов показали: главное значение здесь имели не правоотношения по поводу личной собственности и договора, а семейный быт и наследственные отношения. Думается, что причина этого кроется в специфике общины как социального и производственного коллектива, опора которого в «большой семье», а не в индивиде. Именно это обусловило относительно слабое развитие личной собственности в общине, а не «бедность народа и... неразвитость имущественного оборота», как считал И. Оршанский. Наконец, следует иметь в виду и основную цель судебного разбирательства: «В традиционном праве правовые и моральные нормы выступают в неразрывной связи, поэтому при решении конфликтов руководствуются идеей примирения»[42].

Государственная и общинная юстиция не конкурируют, а дополняют друг друга: первая игнорирует существо конфликта, концентрируясь на формальных признаках возникших отношений, вторая в каждом случае стремится к наиболее полному учёту не поддающихся формализации обстоятельств.

По мнению французского исследователя традиционного общества и его обычаев Н. Рулана, задача традиционного правосудия - «не прибегать к заранее установленным нормам, а добиваться восстановления общественного равновесия, нарушенного каким-либо потрясением. Такая общественная структура решает конфликты внутри группы правом, а вне её силой. Иначе говоря, речь может идти о правосудии только внутри группы. Спорные вопросы решаются примирением сторон»[44].

Среди форм народного суда, обнаруженных на территории России, можно выделить две основные - сельский суд в русской деревне и суд у горцев. В разбирательстве дел сельский суд стремился к примирению сторон, решение выносилось на основании норм обычного права. Формировался он согласно местным обычаям из всех членов общины (Архангельская губерния), из соседей (Полтавская), иногда - из старосты и «добросовестных» или «стариков» в количестве 2-3 человек.

Якуты судились по своим обычаям в инородной управе по делам о воровстве-краже и воровстве-мошенничестве, не превышающим 30 руб. и совершённым впервые или во второй раз. Воровство на большую сумму или совершённое в третий раз каралось по общим законам империи. Первой степенью словесной расправы считалось родовое управление. Иногда в силу обычая стороны предпочитали представлять дело на рассмотрение «посредников», т.е. третейских судей, пользовавшихся особым уважением родовичей и действующих помимо родового управления.

Решения посредников приводились в исполнение немедленно, а жалобы на них не принимались. В других делах посредники роли не играли. (Степные думы не имели значения словесных судов и в случае, если прибегали к их помощи, рассматривались как посредники.) Второй степенью словесной расправы считалась инородная управа, решавшая дела между людьми разных стойбищ или жалобы на решения родового управления. В племенах, где управа не учреждалась, соответствующие функции исполнял староста.

Главной задачей словесной расправы было прекращение частных между инородцами несогласий и примирение спорящих на основании степных законов и обычаев. Даже при наличии другого решения словесного суда любой степени стороны имели право кончить дело мировою или через посредников.

Решение каждой степени имело полную силу в том случае, если спорящие оставались им довольны. Дело начиналось по жалобе истца. Если ответчик или свидетели находились на промыслах или в отлучке не ближе 3 дней хода, разбирательство могло быть отсрочено до их возвращения. Не допускалось вызывать в городское полицейское управление для словесного разбирательства людей, находящихся от города на расстоянии более 2 дней хода. Дела, приостановленные по указанным причинам, разбирал окружной исправник (начальник) во время разъездов для ревизии и следствия.

Члены общины и сами судьи считали, что закон хорош на волостном суде, а обычай - на сельском сходе. В волостной суд передавались дела, которые сельский суд затруднялся разрешить самостоятельно. Предполагалось, что для таких случаев не находилось подходящего обычая и, следовательно, приходилось прибегать к помощи закона. По мнению И.Оршанского, в данном случае речь шла о вошедшей в традицию неприязни русского народа ко всем вносимым извне переменам: «Русский народ отказывается от предположенного ему полуофициального суда, псевдонародного, и упорствует в применении более для него удобной организации»[45] . Надо сказать, подобная психология судьи характеризует не только сельский, но и волостной суд, поэтому то, что будет сказано далее, относится в равной мере к тому и другому.

При решении гражданских дел во главу угла было положено не стремление к тому, чтобы каждый получил всё, что ему принадлежит (причитается) по условиям сделки, но «чтобы никому не было обидно». Так, при возмещении ущерба, нанесённого при правомерном использовании вещи, действовал принцип «грех пополам». Если истец считался в обществе хорошим человеком, суд мог присудить ему половину требуемого и без доказательств, по принципу: Когда дело известно всему миру, на что тут доказательства? Но некоторые доказательства всё же учитывались, главным образом свидетельские показания. Даже в расписке больше всего ценилась подпись свидетелей.

Конечно, в ряде волостей применялись и письменные доказательства, а важной причиной предпочтения, отдаваемого устным доказательствам, была неграмотность населения. Свидетели ценились ещё и потому, что сообщали своё и общественное мнение о человеке наряду с известными фактами.

Уголовное дело также понималось как «суждение о личности обвиняемого вообще». В таких делах широко применялось начало примирения, например, признавшийся в краже и прощённый потерпевшим мог «отделаться» внушением, полученным от волостного суда, если до этого имел хорошую репутацию. Презумпция невиновности в расчёт не бралась: всё определялось значением обвиняемого «как члена мира, соседа, домохозяина, плательщика податей».

После принятия 12 июля 1889 г. закона о земских участковых начальниках применение обычного права при рассмотрении споров и уголовных дел среди крестьян сократилось: к разрешению крестьянских дел этот закон привлёк предводителей дворянства, уездных членов суда, почётных мировых судей, городских судей и земских начальников. Эти категории служащих усвоили отрицательное отношение к обычному праву и обычно не утруждали себя обращением к нему при рассмотрении споров.

2

С другой стороны, членам уездных судов и прочим перечисленным лицам законом предписывалось при отсутствии писаных норм «констатировать существование местного обычая». Им рекомендовалось распознавать обычай следующими способами: «непосредственно из актов его соблюдения, из достоверных показаний старожилов о его существовании, по удостоверению сельского схода». По последнему способу существовало даже разъяснение Правительствующего Сената от 9 сентября 1887 г. № 33652.

По мере накопления эмпирического материала проводились сравнительно-правовые исследования, выделять некоторые общие позиции и особенности в правовых обычаях жителей разных регионов России. Так, А.Я. Ефименко считала, что в обычном праве Архангельской губернии можно выделить общерусский, севернорусский и местный (чудской, финский) элементы. Для раскрытия общеславянского начала он проводил параллель с обычным правом малороссиян и древними русскими узаконениями. Так, резкое различие между «великороссийской» и «малороссийской» семьёй он видел в присущем первой явлении «большаков».

В существовавшем в губернии суде соседей П.С. Ефименко видел явление, соответствовавшее малороссийскому «заводу» или «изводу» Русской Правды, который состоял из 12 человек и перед которым истец и ответчик разбирали свою тяжбу. Размышляя о причинах такого сходства, она писала: «Законодательная власть, стоявшая в древности ближе к народу, не имевшая как в жизни, так и в понятиях значительной розни к ним, узаконила народные обычаи, с течением времени постепенно изменяла их, внося новые начала, вырабатывавшиеся по мере развития общественной и государственной жизни. Неполнота законодательных памятников древнего времени ясно свидетельствовала о том, что во многих случаях, не разрешённых законом, судебная власть должна была прибегать к помощи народных юридических обычаев»[46].

Северорусское начало она выводила через сравнение с обычным правом крестьян других северных губерний, в особенности входивших в состав новгородских владений, а также с памятниками северного русского права, прежде всего, Псковской судной грамотой. Финское начало она искала в сравнении со сходными обычаями проживавших в губернии инородцев.

Ряд важных наблюдений был сделан и в работах других исследователей обычного права. Например, Н. Костров заметил, что вовсе не всегда обычаи русских оказывались доминирующими и влияли на юридический быт других народов. Так, на территории Якутии русские перенимали не только быт, но и юридические обычаи якутов. Полностью объякученным оказалось тунгусское племя долганов.

В процессе подготовки реформы 1861 г., а тем более после её принятия при сохранении общинного мирского устройства и особого суда для крестьян проблема обычного права приобрела практическое значение. В частности, по положению реформы 19 февраля 1861г. крестьянам дозволялось руководствоваться своими обычаями. Тем самым произошло фактическое узаконение функционирования обычного права в государственноправовой практике России. Объяснялось это тем, что коллизии общинной жизни, а также многие стороны гражданских отношений в крестьянской среде или вовсе не предусматривались действовавшим сводом законов, или не могли быть разрешены в силу своего своеобразия. Закон от 12 июля 1889 г. об обязательном применении общинного права при судебном разрешении крестьянских дел тем более стимулировал изучение местных обычаев.

Одни исследователи, изучавшие обычное право второй половины XIX в., видели в нём явление самобытное, типически отличающееся от права государственного; другие в его проявлении видели результат правового обособления крестьянства, осуществлённого государством, и, наконец, третьи настаивали на известной связи между писаным и обычным правом и, отрицая исконную архаичность последнего, вовсе не считали возможным рассматривать его в застывшем состоянии. Участники возникшего спора о «природе» крестьянского двора так или иначе преследовали практическую цель: либо обосновать действенность общинно-правовых установлений как правовой системы и необходимость её применения, либо доказать применимость лишь отдельных бытовавших обычно-правовых норм в обшей системе государственного гражданского права.

Таким образом, к концу XIX в. русская юридическая наука не только накопила существенный эмпирический материал по обычному праву, но и значительно преуспела в его теоретическом осмыслении. Такого рода исследования имели важное практическое значение: они позволяли законодателю с большой долей вероятности предвидеть судьбу тех или иных законодательных новелл, спрогнозировать, будут ли исполняться принятые на основании закона решения волостных судов. К сожалению, обычное право не расценивалось должным образом как источник законодательства, ему отводили более скромную роль норм, которыми может пользоваться местная юстиция. Именно поэтому на практике неизбежно возникали коллизии между нормой закона и нормой обычного права, источником которых, как правило, был принципиально отличный подход закона и обычая к регулируемым отношениям.

Целью и закона, и обычая является поддержание стабильности социума. Конечно, с одной стороны, лобовая атака на народные представления о справедливости вряд ли была уместной, и здесь следует констатировать такт, проявленный законодателем. С другой стороны, учёт народного менталитета и более чёткое закрепление вопросов о подсудности, характере доказательств, используемых местными судами, позволили бы избежать некоторых конфликтов. Эти моменты не прошли не замеченными для исследователей юридического быта народов России, трудам которых мы обязаны тем, что в настоящее время имеем возможность составить для себя достаточно полную картину об обычном праве в Российской империи. Сейчас трудно установить, когда у малых народов Севера появились юридические обычаи, но несомненно, что это произошло задолго до XVII века.

  • [1] 1 Конаков Н.Д. Коми охотники и рыболовы во второй половине XIX-начале ХХвв. М. 1983.С. 208-209.
  • [2] См. подробнее: Молчанов Б.А. Закон и обычай в охране природы северной России. Архангельск. 2001. С.27.
  • [3] 2 Дьяконов И.М. Законы Вавилонии, Ассирии и Хеттского царства. Вестник древней истории.1952. №3. С. 199-203.
  • [4] Платон. Законы. Поли. собр. соч. в 15 томах. Л. 1928. Т. 14. С.1-272.
  • [5] Правда Русская. Т. 2. Комментарии. М.:Л. 1947. С. 549.
  • [6] Цит. по: Леонтович В.В. История либерализма в истории. 1762-1914. М. 1995. С. 44.
  • [7] Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. 1. М. 1989. С. 165.
  • [8] Цит. по: Сыромятников Б.И. Законодательство императора Николая. В кн.: Три века. T.VI.М. 1995. С. 75. 1 Илларионов Н.С. Обычное право. Харьков. 1893. С. 2-3.
  • [9] Барыков Ф.Л. Обычаи наследования у государственных крестьян. Б.г.б.м; Якушкин Е.И.Обычное право. Материалы для библиографии. Вып. 1-4. Ярославль. 1875-1909.
  • [10] Кряжков В.А. Право и обычай в российской действительности: проблемы взаимодействия//Обычное право и правовой плюрализм (Материалы XI международного конгресса по обычному праву и правовому плюрализму. Август 1997 г. Москва //Под ред. Н.И. Новиковой иВ.А. Тишкова. М. 1999.
  • [11] Визбор К., Гейдель М. Пособие по истории русского государства и права. Одесса. 1898. С.4. 1 Илларионов Н.С. Обычное право. Харьков. 1893. С. 1. 2 Пахман СВ. О значении личности в области гражданского права. Журнал гражданского иуголовного права. 1883, кн. 1. С. 26-27.
  • [12] 3 Оршанский И. Народный суд и народное право. Журнал гражданского и уголовного права.1875, кн. 3. 4 Александров В.А. Обычное право крепостной деревни России. М.: Наука, 1984.
  • [13] Морошкин Ф. Об Уложении и последующем его развитии. М., 1839. С. 17.
  • [14] Дмитриев Ф.М. История судебных инстанций и гражданского апелляционного судопроизводства от Судебника до учреждений о губерниях. М., 1859 г. С. 5.
  • [15] Судебник царя Федора Иоанновича 1589 г. М., 1900. С. 38.
  • [16] Кавелин К.Д. Взгляд на юридический быт древней Руси. Б.г.и. С. 37.
  • [17] Там же. С. 43-44. Его же. Собрание соч. Этнография и правоведение. Т. 4. СПб. 1900. С.209-211.
  • [18] Кавелин К.Д. Взгляд на юридический быт древней Руси. Б.г.и. С. 447.
  • [19] Токарев С.А. История русской этнографии. М., 1966. С. 273.
  • [20] Самоквасов Д.Я. История русского права. Варшава, 1878. Т. 1. Вып. 1.С. 245.
  • [21] 1 Загоскин Н.П. История права русского народа. Казань. 1899. Т. 1. С. 29-30, 134-138. 2 Загоскин Н.П. Указ. соч. С. 8, 30-32.
  • [22] Кистяковский Б. Право, как социальное явление. Б.г.Б.м. Отд. Оттиск из: Вопросыправа. 1911, кн. VIII 94. С. 10-13.
  • [23] Мейер Д.И. Русское гражданское право. Б.г.и. С. 70-71.
  • [24] Мейер Д.И. Русское гражданское право. Б.г.и. С. 70-71.
  • [25] Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. СПб., 1907. С. 1, 4-5, 87.
  • [26] Петражицкий Л.И. О женском равноправии. Пг. 1915. С. 8. 1 Муромцев С. Речь на 1 съезде русских юристов. Статьи и речи. Вып. П. М., 1910. С. 7.
  • [27] Дарест Р. Исследования по истории права. СПб. 1894. С. 1.
  • [28] Башмаков А.А. Очерки права (родового, наследственного и обычного) //Юридическиеисследования. СПб. 1911. С. 336.
  • [29] Калачев Н.В. Об отношении юридических обычаев к законодательству //Из записок императорского Русского географического общества по отделению этнографии. Т. 8. Речь,читаемая на 1 съезде русских юристов в Москве в 1875 г. СПб. 1877. С. 3-4.
  • [30] 1 Кистяковский А.Ф. Собрание и разработка материалов обычного права. Киев. 1876. С. 3-4. 2 Кистяковский А.Ф. Собрание и разработка материалов обычного права. Киев. 1876. С.3-4.
  • [31] Там же. С. 5.
  • [32] Там же. С. 25.
  • [33] 3 Обычное право (Материалы для библиографии обычного права Е. Якушкина). Вып. I. Ярославль. 1875. С. 24-25.
  • [34] Калачев Н.В. Об отношении юридических обычаев к законодательству //Из записок императорского Русского географического общества по отделению этнографии. Т. 8. Речь, читаемая на 1 съезде русских юристов в Москве в 1975 году. СПб. 1877. С. 3-6.
  • [35] Калачев Н.В. Указ. соч. С. 188-190.
  • [36] Там же. С. 11.
  • [37] Журнал «Молва». 1876. №31.
  • [38] Трудовое начало в народном обычном праве //Журнал «Слово». СПб. 1878. С. 146.
  • [39] Трудовое начало в народном обычном праве //Журнал «Слово». СПб. 1878. С. 154.
  • [40] Там же. С. 153.
  • [41] Трудовое начало в народном обычном праве //Журнал «Слово». СПб. 1878. С. 157.
  • [42] Лаптева Л.Е. Исследования обычного права народов Российской империи XIX в. Гос. и право. 1997. №78. С. 105.
  • [43] Лаптева Л.Е. Исследования обычного права народов Российской империи XIX в. Гос. и право. 1997. №78. С. 105.
  • [44] Rouland N. Antropologie Juridiqie //Paris. S. 198.
  • [45] 1 Лаптева Л.Е. Исследования обычного права народов Российской империи XIX века. Государство и право. 1997. № 8. С. 108.
  • [46] Ефименко П.С. Сборник народных юридических обычаев Архангельской губернии//Юридический вестник № 4 за 1869 г. С. 239-281.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ   След >